видел, как она стояла под струями, сведя плечи и вцепившись пальцами в край раковины. По её коже бежали капли, а тело дрожало так, что казалось — ещё чуть-чуть, и она рухнет.
— Всё в порядке? — спросил я однажды, заглянув в ванную. Пар не поднимался — вода была явно ледяной.
— Ещё минутку, — выдохнула она, — пока не начну стучать зубами. Тогда можно выключать.
После душа она быстро оборачивалась в полотенце и, пока тело ещё не согрелось, шла со мной на улицу. Мы выходили на балкон, где её встречал утренний мороз. Волосы у неё были мокрые, по щекам стекали капли, а по телу пробегали мурашки.
— Это... сумасшествие, — шептала она сквозь дрожь. — Но приятное.
Мы стояли на балконе по 10–15 минут. Иногда — в тишине, иногда я гладил её по спине или шутил, пока она не начинала потирать плечи и хныкать:
— Всё, всё, больше не могу!
Она вбегала внутрь, укутывалась в одеяло и долго сидела в кресле, с чашкой чая в руках и блаженным выражением на лице.
Но этим она не ограничивалась.
Каждая наша прогулка, независимо от погоды, проходила по её новому правилу. Никаких колготок. Никаких пальто. Только короткая юбка, майка, иногда лёгкий шарфик — скорее декоративный. На ногах — босоножки, иногда вообще ничего. И всё это в снег, в дождь, в ветер.
— Может, наденешь хотя бы что-то на плечи? — пытался я уговорить её как-то раз, когда на улице срывался ледяной дождь.
— Ты что, испортишь мне тренировку? — прищурилась она. — Если я смогу пройтись так по ветру, ничего не надев, значит, я действительно привыкаю.
Сидя дома, она просила меня растирать её тело кубиками льда. Мы превращали это в ритуал — ложилась на диван, раскинув руки, а я медленно проводил льдом по животу, по бёдрам, по шее. Она дёргалась и смеялась, потом начинала дрожать, и смех превращался в короткие судорожные вдохи.
— Стучи зубами — значит, работает, — поддразнивал я.
Мне кажется, в ту зиму ей ни разу не было по-настоящему тепло. Но она только гордилась этим. В машину она садилась в мини-юбке и тонком топе, босыми ногами прямо в снег, или в летних тонких босоножках на каблуках. И даже не пыталась включить обогрев.
— Только не вздумай тайком нажать на обдув, — предупредила она однажды, когда мы ехали по трассе. — Пусть будет по-честному.
В одну из поездок особенно запомнилась заправка.
Было около -7°C, сильный ветер. Мы ехали уже третий час. Элизабет сидела, закутавшись только в тонкую накидку, на её коже виднелись мурашки, губы стали синими, пальцы — как ледышки. Я притормозил у заправочной станции.
— Заправиться надо, — сказал я, и посмотрел на нее выжидающе.
Она повернулась ко мне, глаза чуть стеклянные от холода, но голос спокойный.
— Ты хочешь, чтобы я...?
— А ты сможешь?
Она усмехнулась, скинула накидку и медленно вылезла из машины. На ветру её волосы разлетелись, руки прижались к бокам. Она открыла бак, вставила шланг и стояла неподвижно, словно статуя — раздетая, хрупкая и закалённая. Ветер развевал её юбку, а снег налипал на туфли. Я наблюдал с замиранием сердца.
Когда она вернулась, застегивая ремень, я спросил:
— Ну как?
Она фыркнула, едва не чихнув.
— Холодок бодрит. Заправка прошла успешно.
— Может, теперь обогрев включим?
— Ни за что, — сказала она с вызовом. — Мы же ещё не дома.
Мы вернулись только спустя четыре часа. Дома она рухнула в постель, закутавшись в два одеяла, и уснула почти сразу — уставшая, замёрзшая, но довольная. Я
Тетрадь по завещанию. Глава пятнадцатая.