будто эти десять минут грязи были тем, чего она — его чистая, строгая мать — на каком-то темном, недоступном ему уровне и ждала, и боялась.
2
Новый год они встретили дома. Все было, как раньше, как тогда, как до всего этого. Мать стала возвращаться вовремя, сама попросила снова встречать её — без звонков, просто будто так и надо, они снова начали гулять, идти пешком после работы.
Да, Антон всё ещё видел Пашу, как они выходили с ней из магазина, как он что-то тихо говорил, она отмахивалась или отвечала односложно. Между ними теперь висел холодок. Паша был хмур и зол, его ехидная ухмылка исчезла, будто её стёрли ластиком. А Тома… Тома смеялась шуткам Антона, его шуткам, как тогда, когда он был маленьким — не из вежливости, а потому что ей было действительно хорошо с сыном.
Под бой курантов они пили шампанское, ели оливье и танцевали медленно, осторожно, как люди, заново учащиеся доверять, как люди, которые давно не виделись. В ту ночь казалось, что волшебство сработало. Стекло склеилось, трещины стали невидимы. Жизнь пошла своим чередом. В этот миг мир за окном, со снегом и морозом, казался не враждебным, а уютным, родным, частью картины их жизни, все было правильно.
А потом случился корпоратив. Генеральный сети магазинов решил провести его уже после праздников. В тот вечер Антон снова увидел чужую женщину в теле его матери. То самое чёрное платье, оно облегало её фигуру, слишком короткое, слишком открытое. Запах её духов — тех самых, сладких и терпких, — ударил в нос, как пощёчина. Но лицо её было не развязным, а напряжённым, почти испуганным.
— Поедешь со мной? — в её глазах, когда она говорила это, мелькала не надежда, а тихая паника. Она боялась? Отказа или согласия, Антон не знал, не понимал. — Мы же семья. Одной как-то… неловко.
Такси примчалось быстро. Через двадцать минут они вошли в шумный, прокуренный зал ресторана. Гул голосов, в нос ударил специфический запах, который бывает только в ресторане, а еще вонь дешёвого парфюма и пота. И там был он — Павел, тот, кого Антон боялся здесь увидеть, но знал, что так и будет.
Парень увидел их и сразу направился в их сторону, будто только этого и ждал. Вежливо поздоровался с Антоном, но его глаза бегали по лицу Томы, выискивая что-то.
— Тамара Викторовна. Рад вас видеть. — улыбка получилась натянутой, будто оскал. — Можно вас на секунду?
Мать замешкалась, молчание затягивалось, и когда Антон хотел вмешаться и что-то сказать, его опередили. Рыжий Миша и тот, кажется, Леша, что был в кожаной куртке, они материализовались по бокам, будто из воздуха, заговорили о какой-то ерунде, стали тянуть его к столу, отсекая от матери.
— Всё нормально, Антош, — бросила она через плечо, уже отходя. — Я быстро.
Они отошли на несколько метров. Антон не слышал слов, но видел их. Паша говорил быстро, жестко, его пальцы сжимались и разжимались. Мать стояла спиной, сын не видел её лица, только плечи — сначала втянутые, окаменевшие, а потом вдруг резко, будто на выдохе, они обвисли. Словно что-то внутри сломалось или… сдалось. Через минуту она вернулась. И снова была другой. Не той счастливой мамой из новогодней ночи. А той — оживлённой, сияющей чужой радостью, с блестящими глазами и слишком яркой улыбкой. Паша же смотрел на неё с самодовольным спокойствием.
Вечер раскачивался медленно, как тяжёлый маятник. Сначала — речи, напыщенные и скучные, тосты за процветание и коллектив. Люди пили, закусывали, говорили громко и ни о чём. Сначала Тома была скованной, её
Импульс