Вокруг стояла сонная, звенящая тишина. Лагерь ещё не проснулся, только где-то далеко, у потухшего костра, кто-то хрипло кашлял. Рен попытался пошевелиться — мышцы отозвались ломотой. В этот момент за его спиной шевельнулось что-то большое и тёплое, горячее. Тяжёлая рука обвила талию парня, притянула, накрыла собой. Стало тепло, апатия, густая как смола, снова вползала в мозг, зовя обратно в небытие. Но тело требовало своего — мочевой пузырь ныл настойчивой, неотступной болью.
Он осторожно попытался отодвинуться.
— Ты куда? — голос Захара был хриплым, сонным, но твердым и требовательным.
— Мне надо, — прошептал Рен, не оборачиваясь.
Последовала пауза, затем рука ослабла.
— А, ну иди.
Он выбрался из-под тента, как червь — медленно, неуклюже, цепляясь за борт. Утренний воздух обжёг лёгкие. Плащ, пахнущий табаком и чужим потом, Рен накинул его на плечи, как броню. Его собственная одежда, высохшая за ночь у тлеющих углей, казалась грубой и чужой. Он натянул её, и ткань неприятно царапнула по коже.
Парень углубился в лес, дошёл до густого кустарника, сделал свои дела, стоя спиной к лагерю и глядя в серую чащу. Сзади хрустнула ветка, Рен услышал быстрые легкие шаги.
Тимоха. Вчерашний охранник с карабином. Он стоял, прислонившись к стволу огромного дерева. Когда их глаза встретились, его лицо расплылось в медленной, довольной улыбке. Улыбке хозяина, нашедшего потерянную вещь.
— А вот и ты! — голос был приятным, даже дружелюбным.
Тимоха был старше на несколько лет, но разница казалась пропастью — широкие плечи, уверенная поза, взгляд, который скользнул по Рену сверху вниз, оценивающе, как по товару, чуть задержался на заднице.
Окурок полетел в грязь, Тимоха растёр его сапогом и шагнул вперёд.
— Пойдем.
— Куда? — голос Рена предательски сорвался на шёпот.
Тимоха не ответил. Он просто схватил его за запястье — хватка была железной — и огляделся. Довольная улыбка не сходила с его лица. Лагерь просыпался, доносились голоса, лязг, рев мотора. Парень потащил Рена за ближайшее дерево, в сырую полутень.
Рен ещё не успел ничего понять, как на его спину, между лопаток, легла ладонь и с силой надавила, заставляя согнуться. Он упёрся руками в шершавую кору. Тимоха прижался к нему грудью, животом, бёдрами. Через тонкую ткань рубахи Рен почувствовал тепло, биение сердца, учащённое дыхание.
— Тихо, тихо… — раздался горячий шёпот у самого уха. Голос был низким, сдавленным, но в нём не было злобы. Была какая-то странная, жадная нежность. Руки насильника скользнули по бокам парня, к животу, к пряжке ремня. Резкий рывок — штаны спустились до колен. Утренний воздух, холодный и колючий, ударил по оголённой коже мурашками.
Парень почувствовал прикосновение — горячее, твёрдое, упругое, оно упиралось ему в ягодицу, настойчиво ища путь. Сильные пальцы вцепились в его волосы, грубо развернули голову набок. Он увидел профиль Тимохи, его сжатые губы, полуприкрытые веки.
И губы. Жаркие, влажные, настойчивые. В висках загудело, мир поплыл. Это был его первый поцелуй. Вялая, рефлекторная попытка отстраниться утонула в жгучем, подавляющем страхе. Почему-то Рен боялся, что их могут увидеть.
Чувства спутались в клубок. Задницей он ощущал настойчивый натиск чужой плоти. Грудью — холод и шершавость коры. Одна рука Тимохи продолжала держать его за волосы, другая опустилась ниже, обхватив ягодицу, сжимая её. И вдруг — влажный, грубый палец ткнулся и проник на фалангу, проверяя, будто исследуя.
— Да ты до сих пор мокрый, — прозвучал прямо над ухом сдавленный смешок. — Хорошо на тебе Старый покатался…
И прежде, чем Рен успел что-то осознать, ощутил тупое, настойчивое давление. От неожиданности и чудовищного контраста — между ласковым шёпотом и грубым вторжением — замер.
Воспитание жены