Пока Рен лежал, приходя в себя, пальцы, смазанные его же спермой, нашли свою цель. Круговыми, настойчивыми движениями они начали массировать тугой девственный анус.
— Хорошо? — прошептал Захар. — А теперь будет ещё лучше. Поворачивайся на бок.
Не дожидаясь, пока Рен выполнит приказ, Захар сам перевернул грубо, резко. Было видно, как мужчина нетерпелив, что сдерживаться ему всё сложнее и сложнее. Парень уткнулся лицом в пахнущую машинным маслом ткань, его белые ягодицы оказались бесстыдно выставлены на обозрение.
— Расслабься. Старайся дышать глубже. Сейчас будет больно, но потом… привыкнешь.
Пальцы раздвинули его. Рен почувствовал прикосновение чего-то огромного, горячего и твёрдого. Член Захара, смазанный чем-то жирным. Нет, не хочу, нет-нет-нет, — подумал Рен. Но протестовать было уже поздно.
— Дыши, малыш. Глубоко дыши. — повторил мужчина.
Давление. Медленное, неумолимое, разрывающее. Боль была острой, слепящей. Ему казалось, его рвут на части. Рен впился пальцами во что-то на полу, закусил губу до крови. С влажным, чавкающим звуком головка провалилась внутрь. Рен взвыл — беззвучно, напрягся всем телом. Захар замер, давая ему привыкнуть к невыносимому ощущению распирания, заполненности чем-то чужим, тем, чего там быть не должно. Двинулся. Сначала медленно, каждый толчок отдавался огнём внизу живота. Потом быстрее. Поза была неудобной, и Захар приподнял парня, поставив на четвереньки. Теперь звуки стали отчётливее: шлёпки, тяжёлое, хриплое дыхание над ним, его собственные прерывистые всхлипы.
Захар двигался методично, без жестокости, просто брал своё. Рен видел сквозь слёзы пятна света на брезенте, слышал, как снаружи кто-то засмеялся, кто-то что-то крикнул. Они знают. Они все там, у костра, и ждут своей очереди.
— Старый, а мне можно? — взрыв смеха.
— До завтра! — рявкнул Захар, не сбивая ритма. — Всем хватит!
Это вызвало новый взрыв хохота и похабных выкриков. Рен закрыл глаза.
Захар кончил быстро. Глубокий стон, и внутри Рена разлилось густое, тёплое, казалось, что его заполнили до краёв. Член выскользнул, оставив после себя пульсирующую, жгучую пустоту и всепоглощающий стыд.
Мужчина откатился, тяжело дыша. Потом снова придвинулся.
— Ну как? — Он погладил дрожащую спину Рена. Его липкие пальцы нащупали растянутое, пылающее отверстие. — Видишь, цел. Крови нет. Молодец. Первый раз — он всегда такой.
Рен не отвечал. Он просто лежал и трясся, казалось, что его вывернули наизнанку.
Захар нащупал руку парня и положил на свой член, который, к ужасу Рена, снова был твёрдым, влажным и готовым.
— Давай, поласкай, — парень хотел отдёрнуть руку. — Да не дёргайся ты, чего уж, — и он подчинился. — Молодец. — Тихий, гипнотизирующий шёпот смешивался со звоном в ушах. Усталость и апатия накрыли Рена.
Парень так и отрубился с членом в руке, но ненадолго. Сквозь сон он снова почувствовал знакомое давление, скольжение, и снова — толчки, теперь уже глубже, наглее, будто его тело уже сдалось. Вторая порция семени заполнила его в полудреме. По щекам Рена катились слезы, он опять слышал тот звонкий девичий смех, такой нежный, такой беззаботный.
****
Рассвет застал его в странной пустоте. Сознание вернулось раньше, чем память — сначала просто ощущение тела: тяжёлого, чужого, разбитого. Потом всплыла боль — не острая, а тупая, глухая, разлитая где-то внизу живота и спины, как будто его долго били. Рен лежал на боку, уткнувшись лицом в пахнущую машинной смазкой ткань тента.
Память возвращалась постепенно, как кошмарный сон. Холод. Дождь. Огонь. Лица. Руки. Дыхание. И то давление, что казалось, разрывает его на части. Парень непроизвольно провёл пальцем между ягодиц. Кожа горела, была липкой и влажной. К боли подмешивалось что-то новое, острое и жгучее — волна такого стыда, что ему захотелось провалиться сквозь металлический
Друг.