щупает меня, как товар. Говорит: "Кожа хорошая, грудь не обвисла. Ещё послужит".
Потом командует: "Обруч". И я... я падаю на колени. Сама. Мои губы сами складываются, и я беру его в рот. Он пахнет стариком и лекарствами. Член у него старый, кожа тонкая, синяя. Но я обязана его обслужить. Я обязана глотать. Он кончает мне в горло и не даёт выплюнуть. Говорит, его сперма -это эликсир, перезаписывающий мою программу.
Потом слово "Гнездо". И он... он трахает меня. Без нежностей. Как животное. Использует. Везде. На кушетке, на полу, прижимает к стене. Во все дыры. Говорит, что моя пизда должна помнить только его. А я... я кончаю. Стыдно. Ужасно стыдно. Но тело предаёт. Оно хочет этого. Оно хочет этого унижения.
Он смеётся. Говорит, что скоро я буду просить его сама. Что Слава будет рад, что его жена "здорова".
Я всё забуду. Но если ты это читаешь, Глория-завтрашняя -БЕГИ. Он не врач. Он мой хозяин. И он меня ломает».
Я исписала несколько страниц, вдавливая ручку в бумагу, пока чернила не пропитали её насквозь. Спрятала тетрадь за шкаф, в щель между стеной и задней стенкой. Капсула в ад. Написанная для самой себя.
Вечером, когда Слава пришёл с работы, я попыталась. Сели ужинать. Я сказала, что лучше бы мы прекратили эти сеансы. Что я чувствую себя после них только хуже. Что, может, это не помогает.
Он положил вилку, посмотрел на меня устало.
— Глория, мы прошли через ад. Цыгане... это... -он сглотнул, не в силах произнести. -Лев Матвеевич -единственный, кто дал хоть какой-то результат. Он профессионал. Ты должна довериться.
— Но я не хочу! -голос мой дрогнул. -Я не хочу к нему ходить!
— А я не хочу, чтобы тебя снова раздели в подворотне! -он ударил кулаком по столу, тарелки подпрыгнули. -Я не хочу этого видеть! Понимаешь? Я НЕ ПЕРЕЖИВУ ЭТО СНОВА!
Итак, новый сеанс. На этот раз я шла не с пустой головой, а с холодной, острой решимостью, застрявшей в горле, как лезвие. Пока Слава зашнуровывал ботинки в прихожей, я поймала его взгляд.
«Всё будет хорошо», -сказал он, и в его глазах читалась та самая слепая, убийственная надежда.
Я лишь кивнула. Нет. Ничего хорошего уже не будет.
Дверь закрылась. Я осталась в коридоре с Львом Матвеевичем. Он повернулся ко мне с той же маслянистой, профессиональной улыбкой.
«Ну что, Глория, готовы к работе над...»
Я не дала ему договорить. Вся моя ярость, весь накопленный ужас и стыд вырвались наружу одним воплем.
«Готовы?! Я готова тебя порвать, ублюдок! Ты знаешь, что ты со мной сделал?! Ты знаешь, что я из-за тебя... из-за твоих якорей...» Голос сорвался, захлебнулся слезами бессильной ярости. «Я ОТСОСАЛА СВОЕМУ СОБСТВЕННОМУ СЫНУ!»
Я выпалила это. Вывалить эту грязь ему в лицо было единственным оружием, что у меня оставалось. Я ждала шока, отвращения, чего угодно.
Но Лев Матвеевич лишь медленно, с наслаждением выдохнул струйку дыма от своей электронной сигареты. Его глаза блеснули не гневом, а живым, неподдельным интересом. Как у ученого, наблюдающего удачный эксперимент.
«О... -протянул он с лёгкой, почти отеческой укоризной. -Вот как далеко ты зашла в своём саморазрушении, Глория. Это... очень показательно».
«Я тебя убью!» -прошипела я, делая шаг к нему, сжимая кулаки.
Он не отступил. Вместо этого он щёлкнул пальцами. Резко, отрывисто. Звук был сухим, как выстрел. И одновременно с этим настольная лампа на его столе ударила в мои глаза ослепительным, белым, почти физически болезненным светом.
Мозг словно залило свинцом. Мысль «я его убью» оборвалась на полуслове, рассыпалась на атомы. Воля, та самая хлипкая решимость, с которой я вошла, испарилась, оставив после себя знакомую,
Серёженька