— Да, пошутил я, остынь. Но мамку твою видел. С Максом они говорили. Честно. Без всего, что я наплел. Хотя… — Ванька сделал задумчивое лицо, и в глазах заплясал знакомый огонёк. — Наверное, она продолжения хочет. — И друг изобразил, как она работает ртом.
— Да пошёл ты, урод!
— Все-все, не быкуй. Сам понимаешь, у меня колом стоит при виде её. А у тебя? — Ванька подмигнул.
Дима не ответил, только покраснел до корней волос, ненавидя и его, и себя. Ванька только рассмеялся.
В прихожей щёлкнул замок. Послышался звонкий мамин голос: “Димасик, я дома!”
— Димасик, — шепотом передразнил Ванька, и улыбка его стала ещё шире.
— Мам, у нас Ваня!
В кухню вошла мать. Совершенно обычная, как всегда чуть уставшая после работы.
— О, Ваня, привет! Как дела?
— Всё супер, — пацанская развязность в его голосе сменилась сладковатой почтительностью. — А я вас сегодня в школе видел.
— Да… — мать запнулась, всего на долю секунды, но Дима уловил это. — Да, заходила к Светлане Петровне кое-что обсудить.
Она оправдывалась. Перед Ванькой. Почему?
— А я как раз рядом с кабинетом географии проходил, вы ещё что-то Максу говорили, — сказал Ванька с притворным простодушием.
— Да-да, — ответила она рассеянно, избегая смотреть кому-то в глаза. — Мне надо переодеться. Извини, Ваня.
И она ускользнула в спальню.
— Видал? — Ванька бросил Диме многозначительный взгляд. — Лан, братан, пойду я. — Он взглянул в сторону закрытой двери и нарочито страдальчески вздохнул.
Дима стал пропускать уроки. Успеваемость, и так хромавшая, рухнула в тартарары. Четвёрки превратились в тройки, тройки — в жирные, красные двойки. На носу было родительское собрание, парень ничего хорошего от него не ждал.
В день собрания мать надела строгий деловой костюм. Но что-то в нём было не так. Волосы уложены чуть тщательнее обычного. Линия губ подчёркнута помадой чуть ярче. Она ловила своё отражение в зеркале прихожей, и в её взгляде мелькало не привычное спокойствие, а лихорадочный, почти девичий блеск.
— Дима, завтрак в холодильнике, не скучай, — она чмокнула его в лоб и вышла, оставив за собой шлейф знакомых духов, смешанных с чем-то новым, резким, чужим. “А ведь этими губами…” — мысль впилась в мозг, как заноза. Он яростно тряхнул головой, пытаясь её выбить.
Вечер он убил за компьютером, впустую кликая по экрану, пока отец, уставший и равнодушный, уткнулся в телевизор с пивом. Мир разделился: там, в школе, происходило что-то важное и страшное, а здесь, в квартире, царила сонная, бесполезная нормальность.
Мать вернулась глубоко за полночь. Отец уже храпел в спальне. Дима, притворяясь спящим, слышал каждый звук.
Скрип двери. Сдержанные, чуть заплетающиеся шаги. Звон упавших ключей. Он приник к щели. Мать стояла в прихожей, прислонившись к шкафу, и не включала свет. На ней было то самое бежевое пальто. Расстёгнутое.
Она сняла его, и Дима ахнул. Пиджака не было. Белая блузка была выправлена из-под пояса, один рукав закатан до локтя. Юбка мятая. И волосы… Аккуратная утренняя прическа рассыпалась в золотистую, растрёпанную волну.
Ольга прошла на кухню, включила свет. Дима, затаив дыхание, видел, как она наливает воду дрожащей рукой и пьёт большими, жадными глотками. Потом подошла к холодильнику и, странно пританцовывая на месте, прилепила магнитиком какую-то бумажку. Дима прищурился. Это была… грамота? Яркая, с дурацкими золотыми буквами: "За активное участие в жизни класса".
Она обернулась, и свет упал ей прямо в лицо. Губы были ярко
Бесконтактная