накрашены, но криво, небрежно, будто мать красилась в темноте или их смазали поцелуем. Дима почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он отполз к кровати и уткнулся лицом в подушку. Мозг отказывался складывать пазл: собрание, опоздание, помада, губы…
На следующий день, на большой перемене, его ждал Макс. Подошёл с той же наглой ухмылкой, но в глазах — не просто презрение, а оскорбительное, фамильярное одобрение.
— Передай тёте Оле спасибо, — хлопнул он Диму по плечу, отчего тот вздрогнул. — Классно мы вчера родительское собрание провели. Она у тебя… огонь. Так меня перед классухой прикрыла, ты б видел. Как билась, как билась… Видит во мне личность, — он заржал, оскалив зубы.
Дима стоял, как парализованный, глядя, как Макс удаляется, расправив плечи. Он вспомнил вчерашнюю грамоту на холодильнике. "За активное участие". В горле встал ком, и его чуть не вырвало прямо там, на глазах у смеющихся одноклассников. Мир больше не был прежним. Он стал тесным, липким и абсолютно, беспросветно похабным. И единственным человеком, кто это видел, был он.
После того собрания Диме закрутили все гайки по полной. Дополнительные занятия, репетиторы по русскому и математике, бесполезный кружок информатики. Что там наговорили матери на том злополучном собрании — он не знал, но, судя по её лицу напугали её там капитально.
Теперь его мир сузился до двух точек: школа и дом. Всё остальное было под запретом. Даже встречи с Ванькой свелись к перекидыванию парой слов на переменах — того самого Ваньки, чьи намёки теперь впивались в кожу, как иглы, оставляя внутри тупое раздражение.
В один из таких дней репетитор по математике, суетливый мужчина с вечно потным лбом, неожиданно свернул занятие. “Дела срочные”, — буркнул он. Дима не стал уточнять. Внутри у него вспыхнула детская радость — два спасённых часа! Глоток свободы посреди этой бесконечной зубрёжки, от которой голова гудела, как трансформаторная будка.
Он плелся домой, намеренно сбавляя шаг, растягивая эти драгоценные минуты тишины и безделья. Дверь в квартиру с привычным скрипом поддалась. И сразу — голоса. Приглушённые. Мамин. И… другой. Не отцовский бас, а молодой, знакомый до мурашек. Сердце у Димы ёкнуло и забилось тяжёлыми, тревожными толчками. В воздухе висел странный запах — не отец, не его дешёвый табак. Что-то другое, едкое.
— Мам? — неуверенно протянул Дима, входя в прихожую.
Из гостиной выскочил Ванька. Лицо раскрасневшееся, глаза блестят странно, стеклянно.
— О, братан! — Он с размаху хлопнул Диму по плечу, но хлопок вышел каким-то виноватым, небрежным. — Мы тут… Я зашёл книгу одну взять! Да и вообще узнать, как ты, а то, блин, не видимся вовсе! — Он тараторил, проскальзывая мимо к выходу, не глядя в глаза. — Тёть Оль, не провожайте, я сам.
Он выскользнул в подъезд. Замок щёлкнул громко, неестественно громко в наступившей тишине.
Мать стояла посередине гостиной. Не смотрела на него. Она была в домашнем халате — том самом, бардовом, шёлковом. Но он был перехвачен как-то небрежно, косо, словно её торопили. Волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, были растрёпаны, несколько прядей прилипли ко лбу. И на шее, чуть ниже левого уха, алело небольшое, но отчётливое покраснение — будто от трения грубой тканью или… от чьих-то губ.
Она заговорила только сейчас, будто щелчок замка разбудил её.
Совращение братишки