Она не плакала, не сопротивлялась. Её тело двигалось навстречу его толчкам. Стон вырвался из плотно сжатых губ матери, хриплый и влажный:
— Вань… сильнее… да, так… Трахай меня… трахай как последнюю шлюху…
Дима стоял как вкопанный. Он не мог ни вмешаться, ни уйти. Ванька рычит, стоны матери становятся громче. Парень зажимает ей рот рукой и долбит-долбит. Судорога проходит по телу женщины. Она резко сжимает ноги и обмякает, но другу плевать, ему нужно кончить. Движения быстрые, резкие, и очень скоро женщина оказывается на коленях.
— Оль, больше не могу, ротиком, быстренько, — лихорадочно произносит Ванька и тычет матери членом в губы.
Парень держит её за голову, его глаза закрыты от удовольствия. Он не насилует. Он принимает услугу. И она её оказывает. Ваня кончает, облегчённый выдох разноситься по подъезду. Друг вынимает член, вытирает его о волосы Ольги и поднимает взгляд.
Он увидел Диму, застывшего в тени лестничного пролёта. И — подмигнул. Нагло, демонстративно. Затем специально громче, чётко выговаривая каждое слово, спросил:
— Скажи. Кто тебя лучше всех ебёт? Макс, муж или я?
Она, всё ещё стоя на коленях, задыхаясь:
— Ты…
Дима стоял как вкопанный. В висках стучала кровь, в ушах — оглушительный звон. В штанах, предательски, болезненно, набухло. По щекам текли горячие, солёные слёзы, но он даже не чувствовал их. Он не мог двинуться с места. Не мог закричать. Не мог убежать.
— Ладно, тёть Оль, на сегодня хватит. Я пошёл. Димке привет передавай.
Он натянул джинсы, прошёл мимо друга. Остановился. Хлопнул его по плечу — тот же беззаботный, дружеский жест, что и раньше. Только теперь в нём была ядовитая, убийственная насмешка.
— Привет, братан. Видишь, а ты не верил. — ухмылка растянула его губы. — Но больше не мешай, а? Сам понимаешь, дело интимное. Всё-всё, — он поднял руки, увидев мёртвый, остекленевший взгляд Димы. — Ухожу-ухожу. Оль, я тебе наберу.
Он засеменил вниз по ступенькам, его шаги быстро затихли.
Мать прижалась к стене, поправила юбку дрожащими руками. Не поднимая глаз, глухо, без интонации, сказала:
— Дим… иди домой. Мне надо… Иди. Прошу.
Парень не крикнул. Не бросился на неё с вопросами. Он просто развернулся и пошёл медленно, как лунатик.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Он посмотрел на часы в прихожей, 20:47. “Через два часа придёт отец”, — промелькнула в голове мысль. Без эмоций. Простая констатация факта, как прогноз погоды. Он не разделся. Прошёл в свою комнату, сел на кровать.
Через десять минут хлопнула входная дверь. Затем в замке провернулся ключ. Лёгкие, быстрые шаги по коридору. Шорох одежды. Слабый звук льющейся в ванной воды. Потом — тишина.
На следующее утро за завтраком мать поставила перед ним омлет, как обычно, как всегда.
— Сынок, — говорит она бодрым, слишком бодрым голосом. — Кушай и собирайся, сегодня у тебя важный день. Светлана Петровна просила тебя зайти к ней до уроков.
Дима молча ел, уставившись в тарелку. Смотреть на мать было невозможно — его душил ком из гадливости и ревности. Не сказав ни слова, он встал, отодвинув стул с таким скрежетом, что тот оставил царапину на линолеуме, и вышел, громко хлопнув дверью.
Он держался на грани уже несколько дней. Картинка из подъезда врезалась в память: её задранная юбка, его грубые толчки, её откровенные стоны. Он дрочил по пять раз на дню, но это уже не было возбуждением — это была ярость, выворачивающая наизнанку, и отчаяние, от которого сводило челюсти. В голове бился один и тот же оборванный ритм: “Моя мама, моя. А этот урод…”
Ванька теперь приходил почти каждый день. Они не сталкивались в квартире, но
Покоренная (часть 2)