Они встретили её в том же номере, но атмосфера была иной. Не тайная, а почти что праздничная. На столе стояла бутылка коньяка и закуска. Ахмед и Асхат были в хорошем настроении.
— Настенька, заходи, не стесняйся, — Ахмед широко улыбался, обнимая её за плечи и втягивая внутрь. — У нас сегодня гость. Очень хороший друг. Мы про тебя ему много рассказывали.
В кресле у окна сидел мужчина, которого она не знала. Высокий, черноволосый кавказец с очень спокойным, даже отстранённым лицом. Он не улыбнулся, лишь слегка кивнул.
— Муса — как брат нам, — пояснил Асхат, разливая коньяк. — Человек серьёзный, уважаемый. Мы подумали — грех такую русскую красавицу, как ты, другу не показать.
Настя смущённо улыбнулась, чувствуя, как жар разливается по щекам. «Гость», «друг» — эти слова звучали так нормально, почти по-светски. Но взгляд Мусы, тяжёлый и оценивающий, снимал этот лоск.
— Не церемонься, садись, — Ахмед мягко подтолкнул её к кровати. — Муса очень хотел с тобой познакомиться. Говорит, редко таких… ну, как бы это сказать… таких открытых девушек встречает.
Асхат фыркнул, передавая стакан.
— Да что там «открытых», — сказал он, и в его голосе зазвучали знакомые Насте снисходительные нотки. — Мы ему прямо сказали: у нас тут одна русская шалава гостит. Самая что ни на есть конченная. Ртом работает, как пылесос, под тобой извивается, как сучка в течке. Настоящий подарок для мужчины.
Слова «шалава», «сучка» прозвучали не как оскорбление, а как констатация. Как будто они представляли её в таком свете Мусе — не как девушку, а как мясо для утех.
Ахмед, видя её смущение, хлопнул по её бедру.
— Ну что ты, не кисни, — засмеялся он. — Муса же свой человек, всё понимает. Мы ему рассказали какая ты… гостеприимная. — Он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе. — Вот мы и подумали: почему бы нашему дорогому брату не оценить твои достоинства? Лично, хах.
Асхат потянулся к столу, налил полную стопку коньяка и протянул ей.
— Выпей для храбрости.
Настя взяла стопку, пальцы слегка дрогнули, заставив золотистую жидкость колыхнуться. Она мельком взглянула на невозмутимое лицо Мусы, на усмешки Ахмеда и Асхата. Потом зажмурилась, будто ныряя в ледяную воду, и одним решительным движением опрокинула коньяк в рот. Острая, обжигающая волна хлынула по горлу, заставив её сморщиться и сглотнуть судорожный спазм. Горечь расползлась по нёбу, но следом пришло тепло, разливающееся по животу тяжёлой, успокаивающей волной. Она открыла глаза, выдохнула струйку воздуха, чувствуя, как страх начинает тонуть в этом нарочитом жжении.
Ко мне подошел Ахмед и взял меня за руку. Он шёл, и его широкая спина была как стена, за которую можно было спрятаться. Муса — сзади присоединился, и я чувствовала его тепло у себя на шее, его пальцы, которые то ли играли с моими волосами, то ли просто держали, чтобы я не убежала. Асхат был где-то сбоку, я слышала щелчок его камеры, и этот звук был как выстрел, объявляющий начало.
В спальне пахло ими — мужским потом, чем-то резким и чужим. Ахмед сел на кровать и потянул меня к себе. Я стояла перед ним, и его взгляд, тяжелый и липкий, полз по моему телу, срывая с меня платье, кожу, остатки воли. Я не дышала. Муса встал за спиной, и его ладонь легла мне на затылок, мягко, но настойчиво наклоняя голову. Я была пойманная. Зажатая.
Ахмед расстегнул ширинку. Его член выпрямился перед моим лицом, тёмный, большой, требовательный. — Начинай, — сказал он.
Я опустилась на колени. Прохладный паркет обжег колени. Я закрыла
Первая любовь