с ней нелепость бюрократии. — Мы там тестируем новые, сверхчувствительные датчики магофлюктуаций. Грузовики? Да это же оборудование возим, тяжёлое, железное. А охрана — так я о своих ребятах забочусь, место-то опасное, мало ли что. Лучше перебдеть, верно?»
Они расстались с вежливыми кивками. Анна чувствовала не поражение, а холодок под кожей. Он слишком хорош. "Чего я хотела добиться?" — размышляла Анна. — "надо добиться через знакомых ордера на допуск в их территорию".
В этот же вечер, когда она возвращалась к себе. Она ощутила в реальном мире — мягкий толчок, будто что-то большое и тихое причалило к тротуару рядом с ней. Анна повернула голову к источнику звука. Рядом, бесшумно скользя, остановилась серая служебная капсула с потушенными огнями. Дверь отъехала в сторону. Она не успела сделать ни шага назад, не успела вскрикнуть. Из темноты салона выплеснулось облачко холодного аэрозоля со сладким, химическим запахом смешанным с чем-то горьким. Мир поплыл, сполз в вязкую, липкую тишину, потеряв сознание.
Сознание возвращалось мучительно, против ее воли. Первой мыслью, тупой и животной, было: где я. Горло горело, будто ее насильно накормили пеплом. Потом пришло осознание позы: она лежит. Не в кровати. На чем-то твердом, холодном.
Рукам и ногам что-то мешает. Не веревки. Что-то плотное, цельное, негнущееся. На запястьях, на щиколотках. Холодные обручи.
Холодно. Воздух струился по коже, и это ощущение было... чересчур отчетливым, голым. Паника, острая и леденящая, пронзила мозг: Она голая. Совсем. Лежит на полу, скованная, голая и беспомощная.
Она зажмурилась сильнее, потом широко распахнула веки. Ничего. Только бархатная, абсолютная, всепоглощающая чернота. Она моргала, водила зрачками. Темнота не менялась. Не было ни бликов, ни силуэтов, ни разницы между «смотреть» и «не смотреть». Она поняла. На голове что-то... мешок? Нет. Гладкая, плотная ткань, облегающая лицо, полностью закрывающая глаза. Повязка.
Анна ощутила как посторонний снял повязку и в нее ударил яркий ослепляющий свет. Выступила слеза, Анна зажмурила.
— Добрый день, Анна. Как спалось? — прозвучал голос. Не резкий, не злой. Бархатистый баритон. Он исходил из темноты за кругом света, в котором она была выставлена напоказ, как экспонат.
— Хочу пить — непроизвольно сказала Анна.
Она попыталась собрать волю, найти опору в гневе. Но её разум, отточенный логикой, теперь был растревоженным птичьим гнездом. Унижение и уязвимость физического положения подтачивали фундамент её сопротивления.
— Освободите меня. Немедленно. — голос прозвучал хрипло, но твердо. Анна старалась сохранять свою волю, но чувствуя как страх сжимает горло.
— О-о-о, как грозно! — в голосе зазвучала теплая, почти отеческая насмешка. — А мне говорили, вы умны. Разве умный человек в вашем... положении начинает с требований? Можно и попросить. Повежливее.
Анна стиснула зубы. Молчание.
— Ну ладно, — вздохнул баритон. — Может, вам интереснее, почему вы здесь? В таком откровенном виде? Мы же вас не просто так пригласили. Вы столько всего о нас узнали... Я просто хотел познакомиться. Той самой Анной Ло, что рылась в муниципальных архивах, задает ненужные вопросы. И где она теперь?
— Я ничего не скажу, — выдохнула Анна, но в тоне уже была трещина. Она была гола.
— Кто просит что-то говорить? — удивился голос. — Я просто восхищаюсь. Какая линия бедра... Какая упругая, изящная спина. И при этом такой острый ум. Редкое сочетание. Его нужно... ценить. И направлять.
В темноте что-то шевельнулось. В край её поля зрения вошла тень. Высокая, мощная фигура мужчины. Он не спеша прошелся вокруг неё, взвешивающий взгляд скользил по телу, как физическое прикосновение. Анна невольно попыталась сжаться, но наручники жёстко удерживали её конечности в растянутом положении, выставляя каждую линию тела. Её изучали. Как женщину.
Ты красавица при теле