Не прячьтесь, — мягко сказал баритон. — Вы прекрасны. И вы ведь тоже хотите, чтобы с вами обращались... бережно. Не как с куском мяса. Верно? Всё зависит от вас. От вашей готовности... учиться.
Мужчина в поле зрения остановился, присев на корточки так, чтобы его лицо оказалось на уровне её лица. Грубоватый черты лица, холодный взгляд. Он протянул руку и одним движением провёл тыльной стороной ладони от её ключицы вниз, к животу.
Анна дернулась, как от удара током. Отвращение и первобытный страх поднялись комом в горле.
— Не трогайте меня!
— Видите, — с сожалением произнес неизвестный голос, — опять требование. И опять неправильно. Кажется, наша гостья ещё не усвоила правила гостеприимства. Напомни.
Её подняли и с силой уложили на холодное, бездушное устройство из полированного металла, приняв её тело, зафиксировав с механической точностью. Руки и ноги Анны затянули в прочные манжеты, приковав к стойкам. Теперь она была закреплена в коленно-локтевой позе, бессильно провиснув между опорами, её спина образовала низкую, беспомощную арку. Всё её тело было выставлено напоказ и полностью обездвижено — попа, гладкая киска, каждый мускул напряжён в ожидании. В этой вынужденной, унизительной позе она могла только чувствовать, как что-то холодное и жёстко-гибкое легло ей на спину, а воздух над головой разрезал резкий свист.
Удар.
— Нет, — прошептала Анна, и в её голосе впервые прозвучал чистый, детский страх.
— «Нет» — здесь слово непопулярное, — голос стал тише, но от этого только весомее. — Оно причиняет боль. А мы не хотим вам боли, Анна. Мы хотим, чтобы вы поняли. Чтобы вы приняли новую... реальность. Готовы учиться?
Она молчала, её грудь тяжело вздымалась.
Свист. Удар. И жгучая, острая полоса боли рассекла кожу на её бедре. Она вскрикнула — коротко, сдавленно.
— Считайте, — раздалась инструкция. — Каждый удар — это урок. Пропустите — начнем сначала. Итак, один.
Свист. Новый удар, чуть ниже. Боль была унизительной, яркой, выворачивающей наизнанку.
— Один! — сказал голос, — если вы не будете считать, то мы просто забьем вас до потери сознания, и я предельно серьезен, у вас нет близких родственников, вы не замужем, мы подняли справки, за вами не стоят высокие знакомства, так что не упрямьтесь, Анна.
Каждое слово было точным ударом. Он не угрожал — просто информировал. Перечислил её одиночество, незащищённость, как факты из досье. И эти факты были безжалостно правдивы. Отец умер. Мать... она даже не знала, где та. Друзья — коллеги по профессии, которые махнут рукой, решив, что она уехала по новому сложному делу. Агентство закроют за долги через полгода. Она была песчинкой. И её могли стереть, и никто даже не хмыкнет.
Удары следовали один за другим, методично, без злобы, но и без жалости. Они не калечили, но жгли, унижали, стирали границы личности. С каждым хлестким прикосновением её тело предательски вздрагивало, кожа горела, а воля, та самая стальная воля, начинала трескаться, как лёд под грузом.
И Анна начала считать:
— Один...
Удар.
— Два...
Удар
— Три
...
— Семь!.. Восемь!.. — её голос срывался на слезливый шёпот. Она потеряла счет, не могла сосредоточиться ни на чем, кроме ожидания следующей вспышки боли и жгучего стыда за то, как её тело реагирует на эту пытку.
Розга внезапно исчезла. В наступившей тишине было слышно только её прерывистое дыхание.
— Хорошо, — одобрил голос неизвестного. — Прогресс налицо. Теперь, может, поговорим по-хорошему? Мой подчиненный хочет ласки. Вы готовы его... поблагодарить за науку?
Мужчина снова приблизился, теперь его массивная, возбужденная плоть оказалась прямо перед её лицом. Запах мужского тела, пота и власти ударил в ноздри.
моя первая любовь