упруго выпрямился и с глухим, влажным шлепком ударил принца по щеке.
Элиан на миг замер. Не от отвращения — от острой, щекочущей неожиданности. Удар был несильным, но невероятно интимным, похабным в своей внезапности. На его коже, от скулы до угла рта, остался липкий, тёплый след — капля предсемени, прозрачная и вязкая, смешавшаяся с холодной влагой ночи. Он почувствовал её солоноватый, мускусный запах, ударивший в ноздри вместе с ароматом возбуждённого мужского тела — кожи, пота, шерсти и чего-то глубокого, животного.
Брендан издал над ним сдавленный, бессвязный звук, его бедра дёрнулись в попытке отстраниться, но было поздно — и стыд, и нагота, и этот немой шок от случившегося приковали его к месту. Он смотрел вниз широко раскрытыми глазами на принца, на свою собственную обнажённую плоть, касающуюся аристократического лица, и в его взгляде читалась полная, парализующая растерянность.
А Элиан... Элиан медленно провёл языком по внутренней стороне губы, ощущая на ней привкус. Его глаза, полуприкрытые длинными ресницами, блестели в темноте тёмным, бездонным торжеством. Он не вытер щёку.
— Думаю, ты знаешь, что делать с этим... хозяйством? — нахально, с внезапной грубоватой усмешкой в голосе бросил парень, и в его тоне сквозила уже не робость, а смутная, развязная дерзость — словно нагота и близость принца ослабили хватку страха, выпустив наружу что-то более простое и похотливое.
Элиан не ответил. Только его пухлые, отёкшие от желания губы растянулись в медленную, мокрую улыбку, полную немого обещания и одобрения. Он притянулся ближе к источнику тепла и запаха. От толстой, тёмно-лиловой головки, лоснящейся от выступившей влаги, ударил резкий, не прикрытый ничем звериный дух — густой мускус пота, кожи, предсемени и чего-то глубоко мужского, пряного, от чего у Элиана предательски закружилась голова. Жар, исходивший от этой налитой кровью плоти, обжигал его лицо.
Он сознательно медленно, почти издевательски раскрыл рот, позволив Брендану видеть влажный блеск своих зубов и языка, а затем обхватил пульсирующую верхушку целиком, скользнув губами по самой чувствительной плоти.
Два стона, хриплых и влажных, разорвали тишину переулка, слившись в один похабный аккорд. От Брендана вырвался глухой, сдавленный вой, его бёдра дёрнулись вперёд, судорожно, почти агрессивно. Элиан в ответ издал низкое, довольное урчание глубоко в горле, вибрация которого передалась на обхваченную плоть.
Ноги новобранца затряслись и подкосились, колени предательски подались, угрожая бросить его всей тяжестью на принца. Но он удержался, впившись пальцами в стену так, что побелели костяшки. Он не сбежал. Он просто раздвинул ноги чуть шире, подав таз вперёд — отчаянный, безмолвный и совершенно недвусмысленный жест согласия, даже приглашения. Он стоял, дрожа от напряжения каждой мышцей, позволяя, чтобы его использовали, позволяя принцу продолжать — глубже, настойчивее, безжалостнее. Его короткие, прерывистые выдохи теперь были не только от холода, но и от нарастающего, тёмного, позорного возбуждения, которое вот-вот должно было снести все остатки его воли.
— Ох... чёрт... — хрипло, сквозь стиснутые зубы выдохнул Брендан, его голова запрокинулась назад, ударившись о каменную кладку. — От твоих... движений... я прямо чувствую, как это хозяйство раскаляется...
Его слова потеряли всякую членораздельность, превратившись в сплошной, прерывистый поток стонов и полунамёков. Он откинул голову назад, а бёдра, повинуясь уже не разуму, а низкому, животному инстинкту, сами подались вперёд коротким, резким толчком, глубже впихивая распухшую плоть в обжигающе влажный и жадный рот принца.
Элиан не дрогнул и не отступил. Напротив, он встретил этот грубый толчок, приняв его глубже, позволив головке упереться в самое нёбо. Его язык не просто скользил — он орудно работал: яростно и влажно шлёпал по самой чувствительной верхушке, язвительно дробил по пульсирующей уздечке, а затем
Первый раз группа