усмехнулся он, и прежде чем я успела что-то понять, его член одним уверенным, глубоким толчком вошёл в мою киску спереди.
Мир перевернулся и сузился до одного невыносимого, ослепляющего ощущения.
Теперь их снова было двое. Внутри меня. Одновременно. Ваня — сзади, в попке, его движения пока ещё осторожные. Петя — спереди, в киске, его ритм уже быстрый и требовательный. И их члены... их члены разделяла лишь тонкая, тончайшая перегородка плоти. Я чувствовала, как они трутся друг о друга сквозь меня, как их головки скользят по противоположным сторонам одной и той же стены. Это была физическая невозможность, ставшая реальностью. Боль, растяжение, давление — всё смешалось в один сплошной, белый шум невыразимого наслаждения.
«Ну что, Мария Сергеевна? — прозвучал голос Вани, насмешливый и хриплый от усилия. — Нравится получать двойку?»
Я застонала: «Да! Нравится! Еще хочу! И тройку хочу! И четверку хочу! Ай-ай-ай-ай-а-а-а-й-й-й...."»
Я не могла говорить. Я могла только кричать. И я закричала, и в этом крике не было ничего человеческого, только чистый, животный визг запредельного кайфа:
Из густой тени, окружавшей наше трио, отделилась ещё одна фигура. Серёжа, его глаза горели азартом зрителя, который больше не может просто наблюдать. Он подступил вплотную сбоку, его большой твердый член оказался у меня на уровне лица.
Моя свободная рука сама потянулась к нему. Пальцы обхватили горячий, упругий ствол, и я начала дрочить ему — ритмично, методично, как заведённая машина.
«Да-а-а... — застонал Серёжа, его голос сорвался, а взгляд прилип к тому, как его друзья трахают меня. — Бля... какая же ты... пиздатая училка... самая...»
А внизу в это время продолжалось основное действо. Петя и Ваня, будто найдя общий ритм, трахали меня в унисон. То они замедлялись одновременно, вынуждая меня скулить от невыносимого ожидания, то вдруг срывались в бешеную, яростную гонку, от которой сознание уплывало, а тело конвульсивно сжималось вокруг них.
Именно в один из таких моментов, когда их движения были особенно глубокими и грубыми, Петя грубо схватил меня за подбородок. Он заставил меня смотреть на себя. Его лицо было искажено не просто похотливой гримасой, а выражением абсолютной, неприкрытой власти.
«Всё, — прохрипел он, и каждое слово было словно отпечатано раскалённым железом. — С сегодняшнего дня ты — не наша училка. Ты — наша блядь. Поняла?»
Вопрос не требовал ответа. Он требовал капитуляции. И я капитулировала. Мой голос был тихим, хриплым, но в нём не было и тени сомнения:
«Поняла».
«Будешь теперь нам всегда, — он подчеркнул это слово, — всегда пятёрки ставить?»
Я застонала, когда Ваня вогнал в меня особенно резкий толчок сзади, и этот стон стал моим ответом:
«Да-а-а...»
Усмешка Пети стала шире, циничнее. «А если вдруг... четвёрку поставишь, — продолжил он, его пальцы сильнее впились в мою челюсть, — то прямо в классе. У доски. При всех. Выебем. Так, что ходить не сможешь. Поняла?»
«За пятёрки — тоже выебем! — встрял Ваня снизу, его смех вибрировал у меня в спине. — Это будет поощрительный приз!»
Их слова, эти дикие, невозможные условия, не пугали. Они возбуждали. Они оформляли моё новое существование, давали ему правила. И я, с готовностью обречённой, приняла их.
«Ебите... — выдохнула я, и это было финальным отречением. — Ебите меня... где хотите... когда хотите... сколько хотите... Я ваша блядь...»
И, подтверждая свои слова действием, я продолжила дрочить Серёже, в такт яростным толчкам Пети и Вани, которые теперь трахали меня уже не просто как женщину, а как свою законную, бесправную собственность.
И тогда они набросились окончательно.
Словно плотина прорвалась, и их сдерживаемая жадность, подогреваемая зрелищем
Снежинка