и моими стонами, выплеснулась наружу. Их тела, горячие и влажные, обрушились на меня всей своей юной, необузданной силой. Воздух разорвали звуки: глухие шлепки живота о спину, бёдер о бёдра, хлюпающий, непристойный хор из моей растянутой киски, взвизги и тяжёлое дыхание. Я тонула в этом хаотичном ритме, как в водовороте дикого, первобытного танца.
Их члены — не просто твёрдые, а неумолимые, будто выточенные из горячей стали, — долбили меня с такой неистовой яростью, словно хотели не просто обладать, а разрушить, проломиться насквозь, оставив в моём теле вечный отпечаток своей воли. Эти мальчишки... в них не было и намёка на усталость. Только ненасытная, первозданная энергия.
Они не занимались любовью. Они доказывали. Каждый глубокий, грубый толчок был вызовом и утверждением: «Смотри! Мы — мужики! Мы достойны этой женщины, этой училки, этого запретного плода!» Это было грязно, низменно, по-звериному откровенно. И я, пленница этой животной правды, тонула в ней, в их молодом, жадном желании не просто кончить, а довести — до вопля, до слёз, до полного, безоговорочного падения.
Они не были как Игорь. Мой муж знал ласку, знал нежность, знал ленивую, привычную игру. Они не знали ничего, кроме этого инстинктивного, всепоглощающего хотения. Они хотели меня всю. Сразу. Без остатка. Грязно. По-хозяйски.
И в этот момент, словно дирижёр, довольный звучанием своего оркестра, Алексей Викторович бросил новую, чудовищную команду:
«Пацаны! Хватит скромничать! Давайте два ствола в одну скважину! Покажите ей, на что способен настоящий мужской коллектив!»
Ваня, услышав это, вынул свой член из моей попки. Он был весь блестящий, огромный. На секунду его головка, пульсируя, прильнула рядом с Петиным членом у самого входа в мою разгорячённую, переполненную киску. Они переглянулись, и в их взгляде мелькнуло что-то вроде дикого азарта.
И они нажали. Вместе.
Сопротивление было жестоким, почти непреодолимым. На миг мир сузился до одной точки невыносимой, разрывающей боли, когда две огромные головки силой раздвигали узкий вход, растягивая стенки до предела, за которым, казалось, должно последовать физическое разрушение. Я вскрикнула.
Но почти сразу, смешавшись с болью, пришла волна такого безумного, запретного кайфа, от которого перехватило дыхание. Два члена. Одновременно. В одной дырке. Я чувствовала, как их головки трутся друг о друга внутри меня, как их вены пульсируют в унисон, посылая сумасшедшие вибрации по всему моему тазу, в живот, в самые кончики пальцев. Их яйца тяжело, гулко шлёпались о мою кожу с каждым толчком. Соки, вытесненные этим вторжением, хлюпали громко, стекая по моим бёдрам. Их движения, сначала неловкие, быстро нашли свой новый, яростный ритм — грубый, безжалостный, растягивающий меня до невообразимых пределов. Моя киска горела огнём, но при этом, предательски, обхватывала их обоих лихорадочно-плотно, будто благодарная за это разрушительное заполнение.
А пока они выстраивали этот адский дуэт внизу, остальные, не теряя времени, сменяли друг друга у моего рта, заливая горло своими солящими на вкус предэякулятами, завершая картину тотального осквернения своей учительницы.
Их члены заполняли меня, руки хватали, как звери, а я кричала, отдаваясь. Шлепки их яиц о кожу заполнили пространство, а тепло их тел контрастировало с холодным воздухом. Эти мальчишки, их молодые, ненасытные члены, их жадность — они давали мне то, чего муж никогда не мог: ощущение, что я живая, что я желанна до безумия. Я ненавидела себя за это, но моя киска текла, умоляя их не останавливаться, и я знала: я уже не та, что была до похода. Я их шлюха, их грязная училка, и эта мысль рвала меня на части, но заставляла кончать снова и снова.
Пока мальчики пускали меня по кругу, Алексей Викторович стоял в углу палатки,
Лесби или нет?