жадность. Я открыла рот, и он без лишних церемоний ввёл его, заполнив собой всё пространство. Вкус его был знакомым и чужим одновременно, и от этого противоречия по спине пробежала дрожь.
«Да-а-а... — раздался одобрительный, низкий голос из угла. — Вот так, глотай!»
Это был Алексей Викторович. Он не участвовал, он наблюдал, и его наблюдение было острее любого прикосновения. Левая рука, действуя на автопилоте, потянулась к Саше. Мои пальцы обхватили его пульсирующий ствол, начав ритмичное, отлаженное движение, а сама я продолжала работать ртом над Димой, чувствуя, как Ваня подо мной ускоряет темп.
«Мария Сергеевна... вы... блядь... — Сашин голос сорвался в прерывистом стоне, пока я дрочила ему. — Вы... конченая шлюха... Вы ебётесь лучше... честно... лучше, чем в самом грязном порно...»
Его слова, эта дикая, неуклюжая похвала из его уст, ударили по самому больному и самому сладкому. Я на мгновение оторвалась от Димы и, посмотрев Саше прямо в глаза, взяла его член в рот. Это был не просто переход. Это был ответ на его «комплимент». Жест «спасибо», высказанный на единственном языке, что оставался между нами.
И пока мой рот был занят Сашей, Дима, не теряя ни секунды, воспользовался моментом. Его руки грубо раздвинули мои ягодицы, я почувствовала на коже влажный плевок, а затем — острую, разрывающую боль, когда его головка силой пробила тугой, неподготовленный вход в попку. Я вскрикнула, но крик утонул в плоти Сашиного члена.
Боль была ослепительной. Но почти сразу её сменило нечто иное — чувство абсолютной полноты. Теперь их было трое. Трое во мне одновременно. Дима — в заднице, его движения пока ещё короткие, осторожные, но от этого каждый толчок был словно удар тока. Саша — в горле, захлёстывая меня волнами своего солоноватого вкуса. И Ваня — глубоко внизу, в киске, чей ритм теперь задавал пульсацию для всего моего тела.
Мир рассыпался, а затем собрался заново, сведённый к этим трём точкам нестерпимого давления, боли и наслаждения. Я была заполнена, растянута, разорвана.
«Хватит! — Голос Алексея Викторовича, хриплый от напряжения, прорезал влажный воздух палатки. — Поднимайте! Поменяйте позу!»
Грубые, но на удивление слаженные руки подхватили меня, оторвав от Вани. На мгновение я повисла в воздухе, чувствуя, как соки стекают по внутренней стороне бёдер, — живое доказательство только что случившегося кошмара и наслаждения. Затем меня опустили. Не посадили, а именно опустили — на лежащего на спине Антона, спиной к его груди.
Его руки сомкнулись на мне мгновенно, не как объятие, а как пара железных тисков. Они впились в мою грудь, сжимая, выкручивая соски с силой, на грани боли.
«О-о-ох, бля... — его низкий, захлёбывающийся стон прозвучал прямо в ухо. — Вот они... самые охуенные дойки...»
И я начала двигаться. Медленно, чувствуя, как его член входит в мою растянутую киску. А затем — всё быстрее, насаживаясь на него с отчаянием и яростью, которые уже не могли найти другого выхода. Каждое движение вниз, каждый раз, когда он достигал самой глубины, ударяя в матку, посылало по позвоночнику сухую, электрическую волну чистого, неразбавленного удовольствия. Оно смывало последние обломки мыслей, оставляя только животный инстинкт и жажду.
«Да-а-а, Антон! — закричала я, и мой голос сорвался в хриплый, надрывный вопль. — Трахни меня! Вытрахай из меня всё, чему я тебя учила!»
Мои собственные слова, эта вывернутая наизнанку педагогика, стали для него не просто возбуждением, а приказом, вызовом. Он зарычал, и его толчки из ритмичных превратились в яростные, неистовые, будто он и правда хотел физически выбить из меня память о себе как об ученике, утвердившись только как мужчина. Он хотел произвести
Если любите, говорите об этом сразу