И в этом осознании была невыносимая, освобождающая лёгкость.
Я закрыла глаза, и по моим щекам потекли слёзы. Но это были не слёзы стыда. Это были слёзы капитуляции.
"Хорошо, я сделаю что скажете, только обещайте, что никто об этом не узнает" – выдохнула я. На что он ответил: "Даю слово офицера".
"Вам я верю, но как вы заставите молчать учеников?" – спросила я с неуверенностью в голосе. "Так же как заставил их соблазнить вас, так же и заставлю молчать. Слово офицера" – уверил меня.
Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя в тёмный угол палатки. Его «слово офицера» повисло в воздухе тяжёлым, металлическим обещанием, в которое хотелось верить, потому что альтернатива была немыслима. Внутри всё было пусто и холодно, как в склепе. Мыслей не было — лишь белое, оглушающее молчание, в котором тонули последние обрывки сопротивления.
Тишину разрезал его голос, низкий и властный.
«Ты будешь послушной?»
Вопрос прозвучал не как просьба, а как констатация факта. Он требовал лишь формального подтверждения. Слово «ты» обожгло сильнее любого прикосновения, окончательно стирая дистанцию.
Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня целиком. Я почувствовала исходящее от него тепло и запах — смесь пота, дыма и чего-то безжалостно-мужского.
«Сделаешь всё, что я скажу?»
В этом вопросе уже сквозила не просто власть, а право собственности. Он спрашивал не о согласии, а о границах дозволенного, которые он теперь сам для себя устанавливал. Где-то в самой глубине, под слоем стыда и страха, шевельнулась та самая, тёмная и податливая часть меня, которую он разглядел, — и она отозвалась на его тон тихим, постыдным трепетом.
«Сделаю», — прошептала я. И в этот раз в моём голосе, сквозь покорность, прозвучала та самая, предательская нота — обречённая готовность. Я сказала это не как пленница, а как соучастница, окончательно подписывающая себе приговор.
"Раздевайся, — приказал он грубо, его голос был низким, полный властной похоти. — Снимай всё, покажи мне ту шлюху, в которую ты превращалась ночью".
Дрожащими руками я сняла свитер, затем футболку, лифчик. Пока я снимала джинсы, он тоже начал раздеваться — стянул рубашку, затем расстегнул штаны, его член вырвался наружу. Моя кожа покрылась мурашками, а он смотрел, пожирая взглядом. Я стояла голой, а мои соски от этого набухали, а не съёживались.
"Подойди и встань на колени! — приказал он — Отсоси мне, как сосала пацанам". Я подошла поближе, опустилась на колени и взяла его член в рот, заглатывая медленно. Это было отвратительно и пьяняще. "Дааа, вот так, соси глубже, глотай мой хуй как глотала Диме", — рычал он.
Он вынул свой член из моего рта с влажным чпоканьем, слюна тянулась нитью от залупы к моим губам. Он шлёпнул ею по моему лицу — тяжёлая, горячая головка ударила по щеке, оставив мокрый след.
"Теперь садись на него!", — приказал он.
"Алексей Викторович... пожалуйста, давайте я вам просто... возьму в рот... давайте..." — я попыталась найти последнее убежище, но он перебил:
"Я сказал сядь на мой хуй!" — его ладонь грубо шлёпнула меня по бедру, и это жгучее прикосновение заставило вздрогнуть всё тело.
Я поднялась и, забыв о стыде, глядя ему прямо в глаза, полные торжествующей власти, медленно опустилась. Его член, толстый, незнакомый и лишённый какой-либо нежности, входил в меня, растягивая, наполняя до самых краёв, вытесняя воздух и мысли одним сплошным ощущением вторжения.
«Ааах... он такой... большой...», — вырвалось у меня хрипло. Это не был стон боли. Это был стон принятия. Стыд вспыхнул, но тут же был затоплен волной густого, низкого тепла, разливающегося
Мужик на яйцах