Бывает. Бывает и по-другому... если очень попросить».
Последние слова он произнёс тише, почти интимно. Анастасия почувствовала, как кровь отливает от лица, а между ног, наоборот, становится горячо и страшно влажно — тело предавало её, реагируя на угрозу так, как реагировало бы на ласку.
«Пожалуйста... — прошептала она. — Это наш первый раз за полгода. Он... он невиновен. Я просто хочу увидеть его. Хотя бы на час».
Воронин наклонился ещё ближе. Его дыхание коснулось её щеки.
«Час — это долго, — сказал он. — Но можно договориться. Всё в этом мире можно... если знать цену».
Он протянул руку и очень медленно, почти нежно, убрал прядь волос с её лица. Пальцы задержались на щеке чуть дольше, чем требовалось. Анастасия не отшатнулась — не смогла. Страх парализовал её, а в глубине живота уже разгорался другой огонь — тот, что рождается, когда женщина понимает, что её собираются взять не по любви, а по праву сильного.
«Заходите в комнату для досмотра, — сказал он, указывая на низкую железную дверь сбоку. — Там поговорим... без посторонних».
Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло сыростью, запахом хлорки и мужского пота. Анастасия посмотрела на неё, потом на майора. В его глазах уже не было вопроса — только уверенность, что она войдёт.
Она вошла.
Дверь за ней закрылась с тяжёлым лязгом.
Майор Воронин не стал сразу хватать её за руки. Он медленно обошёл Анастасию кругом, как хищник, оценивающий добычу, которую ещё не решил — убить или сначала поиграть. Комната для досмотра была тесной, пропитанной запахом дезинфекции, старого металла и мужского пота. Единственная лампа под потолком горела холодным белым светом, отбрасывая резкие тени на её тело. На стене висело большое одностороннее зеркало — она знала, для чего оно: чтобы задержанные не видели, кто наблюдает за ними снаружи. Сейчас зеркало было тёмным, но она чувствовала — за ним кто-то есть.
Воронин подошёл к металлическому столу в центре комнаты, нажал кнопку на пульте. На маленьком мониторе в углу загорелась картинка — камера в камере Сергея. Её муж сидел на койке, опустив голову, в серой робе. Он выглядел измождённым, но живым. Сердце Анастасии сжалось так сильно, что ей показалось — сейчас разорвётся.
«Вот он, твой невинный, — тихо сказал Воронин, подходя сзади вплотную. Его дыхание обожгло её шею. — Сейчас увидишь, как он смотрит на тебя. А ты... будешь говорить с ним. Нормально. Как ни в чём не бывало».
Он включил микрофон. Голос Анастасии полетел в динамик камеры:
«Серёжа... это я. Я здесь. Я приехала».
На экране Сергей вздрогнул, поднял голову. Его глаза расширились.
«Настя? Господи... ты... ты настоящая?»
Она улыбнулась сквозь слёзы, но улыбка вышла кривой.
«Да, любимый. Я здесь. Я... я так соскучилась».
Воронин тем временем подошёл ещё ближе. Его руки легли ей на бёдра — не грубо, а медленно, властно, словно он имел на это право с самого начала. Пальцы скользнули по разрезу платья, нашли край чулка и стали подниматься выше, задирая ткань.
«Продолжай говорить, — прошептал он ей на ухо. — Расскажи ему, как ты по мне скучала. А то... я нажму другую кнопку. И завтра его переведут в двадцать третью камеру. Знаешь, что там делают с такими, как он? Сначала ломают, потом... используют. А потом — выбрасывают, как тряпку. Хочешь этого?»
Анастасия задрожала. Её голос сорвался:
«Серёжа... я... я каждый день думаю о тебе. О том, как мы...»
Воронин резко дёрнул молнию на спине платья. Ткань разошлась, обнажая спину до самых ягодиц. Холодный воздух коснулся кожи, и соски мгновенно затвердели ещё сильнее, проступая сквозь тонкий кружевной лифчик.
Поломался скутер.