замолчишь — завтра он в двадцать третьей. А ты знаешь, что там делают с такими нежными мальчиками».
На экране в углу Сергей стоял вплотную к камере в своей камере. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Глаза — красные от слёз и ярости.
«Настя... нет... пожалуйста... не надо...»
Его голос дрожал через динамик, но Воронин только усмехнулся.
«Тише, зэк. Смотри внимательно. Это ради тебя».
Анастасия закрыла глаза на секунду, собираясь с силами. Потом открыла их, посмотрела прямо в зеркало — в своё отражение, в пустоту за ним, где был Сергей. Она медленно раздвинула бёдра шире, каблуки скользнули по полу. Пальцы правой руки легли на трусики, поверх ткани. Она начала гладить себя — круговыми движениями, едва касаясь.
«Серёжа... — голос её был хриплым, прерывистым. — Я... я трогаю себя... вот здесь... между ног... пальцами... по трусикам... они уже мокрые... очень мокрые... от страха... и... и от всего этого...»
Воронин наклонился ближе, телефон в его руке фиксировал каждое движение. Объектив ловил, как её пальцы надавливают сильнее, как ткань впивается в складки, как клитор проступает под тонким кружевом.
«Продолжай, — шепнул он. — Снимай трусики. И входи в себя. Двумя пальцами. Расскажи ему, как глубоко».
Она зацепила резинку большим и указательным пальцами, медленно стянула трусики вниз — до середины бёдер. Её половые губы раскрылись, блестя от влаги, клитор набух, розовый и пульсирующий. Она раздвинула себя пальцами другой руки, показывая всё зеркалу — и Сергею.
«Я... снимаю трусики... Серёжа... видишь? Я вся открыта... мокрая... Я ввожу... два пальца... вот так... медленно... они входят легко... внутри горячо... тесно... я чувствую, как стенки сжимаются...»
Она начала двигать рукой — внутрь-наружу, медленно, с влажным звуком, который разносился по комнате. Её бёдра дрожали, грудь колыхалась при каждом толчке. Соски торчали ещё сильнее, словно просили, чтобы их тоже тронули.
Сергей на экране отвернулся, но Воронин рявкнул в микрофон:
«Смотри! Или я сейчас позвоню ребятам в двадцать третью. Они уже точат зубы на твою попку».
Сергей заставил себя смотреть. Слёзы текли по его щекам.
Анастасия продолжала, голос становился всё более прерывистым:
«Я... я ускоряюсь... пальцы входят глубже... касаются той точки внутри... там... там так хорошо... я чувствую, как всё сжимается... я... я близко... Серёжа... прости... я не могу остановиться...»
Воронин опустился на корточки рядом с ней, чтобы лучше видеть. Его свободная рука легла ей на грудь, сжал сосок — сильно, до боли. Она вскрикнула, но не остановилась. Движения стали быстрее, влажнее, отчаяннее.
«Громче, — приказал он. — Скажи ему, что ты кончаешь. Что кончаешь от того, что он смотрит. И от того, что я снимаю».
«Серёжа... я... я кончаю... — простонала она, тело выгнулось дугой, бёдра задрожали. — Я кончаю... для тебя... смотри... смотри, как я теку... как всё тело дрожит... о-о-ох...»
Оргазм накрыл её волной — резкой, унизительной, стыдной. Она закричала, пальцы замерли внутри, соки потекли по ладони, по бёдрам. Воронин держал телефон неподвижно, ловя каждый спазм, каждый стон, каждую каплю.
Когда она обмякла, тяжело дыша, он выключил запись, но не убрал телефон.
«Хорошая девочка, — сказал он спокойно. — Это только начало. Для архива. А теперь... вставай. У нас впереди ещё много дел».
Анастасия осталась на коленях, слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом. Она не могла посмотреть в зеркало — не могла встретиться взглядом с Сергеем, который теперь молчал, только смотрел, раздавленный, сломленный.
Майор Воронин дал ей всего несколько секунд, чтобы отдышаться после оргазма — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы его собственное желание стало невыносимым. Он схватил Анастасию за локоть, рывком поднял на ноги. Ноги её дрожали, каблуки скользили
Проба в попку