Он стонал в ответ — прямо внутрь меня, вибрация отдавалась в клиторе. Его член стоял колом, но я никогда не позволяла ему трогать себя в эти моменты. Только язык. Только рот. Только лицо под моей задницей.
Иногда я поворачивалась спиной — садилась на него в позе 69, но наоборот. Моя попка — тоже растянутая, тоже полная спермы — оказывалась прямо над его ртом. Я раздвигала ягодицы руками и опускалась.
— Теперь сюда. Там ещё больше.
Он вылизывал анус — глубоко, жадно, без малейшего отвращения. Я чувствовала, как его язык проникает внутрь, как он высасывает остатки, как глотает. В эти секунды я обычно кончала — резко, сдавленно, впиваясь ногтями в его бёдра. Тело содрогалось, соки текли ему на лицо, смешиваясь со спермой.
Когда я наконец слезала с него, его лицо было красным, мокрым, губы распухли, подбородок блестел. Он тяжело дышал, глаза блестели — смесь стыда, любви и дикого возбуждения.
И могла пососать ему член в конце, от чего он мог очень-очень быстро кончить — воздержание даёт о себе знать.
— Спасибо… — хрипло выдавливал он.
Я наклонялась, целовала его в губы — пробуя на вкус себя, Ахмеда, всех остальных. Потом ложилась рядом, клала голову ему на грудь.
Иногда я всё-таки давала ему себя нежно потрахать.
Не часто. Может, раз в две-три недели, когда внутри уже не оставалось ничего чужого — ни запаха, ни вкуса, ни ощущения растянутой плоти. Когда тело немного остывало от последних встреч, а Ахмед не присылал новых команд хотя бы пару дней. В такие вечера я чувствовала странную нежность к мужу — не жалость, а что-то тёплое, почти родное. Как будто он был моим единственным настоящим якорем в этом безумном водовороте.
Я приходила домой раньше обычного. Без следов спермы между ног, без синяков на бёдрах, без красных отпечатков ладоней на попе. Просто Настя — уставшая, но спокойная. Он сразу чувствовал разницу. Глаза загорались надеждой, которую он старался не показывать слишком явно.
Мы ужинали вместе — как раньше. Я готовила что-то простое: пасту с моцареллой, салат, бокал вина. Он рассказывал о работе, я слушала, улыбалась. Потом мы мыли посуду — он вытирал, я ставила. Руки иногда соприкасались, и от этого простого касания у меня по спине пробегала лёгкая дрожь — желание секса, удовлетворить свою похоть.
Потом мы шли в спальню.
Я не приказывала ему раздеваться. Просто садилась на край кровати, снимала платье через голову. Он смотрел — жадно, но молча. Я ложилась на спину, раздвигала ноги — медленно, без спешки. Никаких «на четвереньки», никаких «вылижи сначала». Просто смотрела на него и тихо говорила:
— Иди ко мне, милый.
Он подходил, как будто боялся спугнуть. Ложился сверху — осторожно, чтобы не придавить. Его руки дрожали, когда он гладил меня по бокам, по груди, по щекам. Я обнимала его за шею, притягивала ближе. Целовала — долго, нежно, без языка в горле, без укусов. Просто губы к губам, дыхание в дыхание.
Когда он входил — медленно, сантиметр за сантиметром — я тихо выдыхала от удовольствия. Не от размера (его член был меньше, чем у Ахмеда и его друзей, и после них казался почти уютным), а от ощущения знакомого, родного тела. От того, что он двигался не грубо, не жёстко, а ласково, выверяя каждый толчок, как будто боялся сделать больно.
— Медленнее… вот так… да… — шептала я ему в ухо.
Он старался. Двигался ритмично, но без спешки. Иногда останавливался полностью, просто лежал во мне, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него. Я гладила его спину, целовала шею, шептала:
Ночной случай.