Он никогда не выдерживал долго. Минут десять, иногда чуть больше. Когда начинал кончать — всегда спрашивал:
— Можно внутрь?
— Да, милый. Кончай в меня.
Он входил глубже, замирал, и я чувствовала, как он пульсирует, как тепло разливается внутри. Он стонал тихо, почти жалобно, прижимаясь лицом к моей шее. Я обнимала его крепче, гладила по волосам, пока он не затихал.
Потом мы просто лежали — он на мне, я под ним. Его дыхание постепенно выравнивалось. Просто целовала его в висок и шептала:
— Я люблю тебя, милый, — говорила я тихо. — Ты — мой самый лучший.
Он никогда не просил повторить сразу. Знал, что это — редкий подарок. Знал, что завтра или послезавтра Ахмед снова напишет, и я снова уйду — с голой киской под платьем, с ошейником на шее. Знал, что вернусь с чужой спермой внутри и заставлю его вылизывать всё до последней капли, сидя на его лице.
А потом пришло новое сообщение:
«Пятница, 19:00. Тату-салон на Старой площади, вход со двора. Приходи одна. Без лифчика, без трусов».
Я показала мужу. Он прочитал, побледнел, но кивнул — коротко, резко, как будто боялся вслух сказать.
В пятницу я приехала на его машине. Я вёла молча, пальцы так сильно сжимали руль, что костяшки стали белыми. Я сидела в коротком чёрном платье без бретелек, ошейник на виду — Ахмед давно запретил прятать при встречах с ним. Между ног уже было влажно, хотя мы ещё даже не вошли.
Салон находился в подвале старого дома. Узкая железная дверь, вывеска без подсветки. Ахмед ждал у входа — в чёрной толстовке, сигарета в зубах. Рядом стоял Асхат и ещё один мужчина — худой, с длинными руками, весь в татуировках до шеи. Татуировщик. Звали его, кажется, Магомед. Глаза холодные, оценивающие. Как-то Ахмед приводил на одну из встреч со мной, познакомилась с его обрезом между ног.
Внутри пахло антисептиком, ладаном и чем-то сладковато-металлическим. Лампы дневного света, но приглушённые. В центре — кушетка, обтянутая чёрной плёнкой. Рядом штатив с камерой Асхата. На столике — иглы, пигменты, пирсинг-катетеры, зажимы, кольца.
Ахмед подошёл ко мне, взял за подбородок.
— Раздевайся. Полностью.
Я стянула платье через голову. Осталась голая, только ошейник и туфли на каблуках. Муж стоял в углу, как приговорённый. Ахмед даже не посмотрел на него — только на меня.
— Ложись на спину. Ноги врозь на подставки.
Я легла. Кожа покрылась мурашками от холодной плёнки. Татуировщик — Магомед — надел перчатки, молча кивнул Ахмеду.
— Сначала метки, — сказал Ахмед. — Пиковая дама. Qos. Три места: правое плечо, левая лодыжка, внутреннее бедро справа. И ещё одна — сбоку снизу живота, чуть над лобком. Там будет «Шлюха Ахмеда» мелким шрифтом и бабочка.
Игла вошла в кожу плеча первой. Жжение было острым, но терпимым. Я закусила губу. Магомед работал быстро, уверенно. Чёрный контур пиковой масти, внутри буквы Q и s, переплетённые как змеи. Когда он закончил плечо, Ахмед наклонился и сказал:
— Хорошая девочка. — От его голоса у меня между ног вспыхнуло.
Потом лодыжка. Здесь было больнее — кость близко. Я зашипела, пальцы сжались в кулаки. Ахмед взял мою руку, вложил в свою ладонь.
— Терпи, сучка. Это твоя новая метка. Чтобы каждый раз, когда надеваешь колготки или туфли, помнила, чья ты.
Теперь внизу живота, сбоку от лобка — самая интимная зона. Последняя татуировка «Шлюха Ахмеда» готическим шрифтом и бабочка. Когда Магомед закончил, Ахмед провёл пальцем по свежим буквам. Нога широко разведена на подставке, кожа натянута. Игла входила медленно, глубоко. Я стонала уже в голос — смесь боли и странного, извращённого возбуждения.
Последняя ночь