двигались — глубоко, ритмично, разглаживая напряжённые мышцы. Запах стал гуще — смесь пота, камфоры и чего-то более интимного, тёплого.
Потом она перешла к спине. Беркут чуть приподнялась, чтобы Алёна могла просунуть руки под сорочку. Ладони легли на плечи — широкие, костлявые, с выступающими лопатками. Кожа горячая, влажная. Алёна разминала трапеции, спускалась вдоль позвоночника, чувствуя каждый позвонок, каждое напряжение.
Беркут постанывала тихо, почти незаметно.
А потом вдруг приподняла бёдра — медленно, требовательно. Ягодицы раздвинулись чуть шире, обнажив тёмную ложбинку. Тяжёлый, терпкий запах ударил в лицо — смесь пота, старости и пробуждающегося желания.
Алёна замерла на миг. Пальцы дрогнули.
Романова в углу наклонилась вперёд. Камера поймала всё. Её собственные движения стали чуть быстрее, дыхание — чуть глубже.
Беркут же, не открывая глаз, только хрипло выдохнула:
— Не останавливайся... Продолжай...
Алёна замерла, её пальцы, смазанные кремом, застыли на горячей коже ягодиц Беркут. Завуч, не оборачиваясь, приподняла бёдра ещё чуть выше, раздвигая ноги шире, и воздух в комнате наполнился густым, мускусным ароматом её возбуждения, смешанным с камфорой. "Глубже, Фролова, не стесняйся, — прошептала Беркут хриплым, повелительным тоном, — ты же знаешь, что мне нужно. Разомни там, где болит... внутри." Алёна почувствовала, как слёзы обжигают щёки, а тело предательски отзывается пульсацией внизу живота. Она ненавидела себя за это, за то, как её руки, дрожа, скользнули ниже, к ложбинке, где кожа была влажной и горячей. Беркут застонала громче, прижимаясь к ладоням, и в углу комнаты Романова, не отрывая глаз от экрана телефона, ускорила свои движения, её дыхание стало прерывистым, а губы искривились в торжествующей улыбке. "Ещё, — потребовала Беркут, — используй пальцы, как следует. Это твоя новая обязанность, шлюшка." Алёна всхлипнула, но подчинилась, чувствуя, как мир рушится вокруг неё, а шантажист, где-то там, за телефоном, уже готовит следующий удар.
Алёна замерла на мгновение, её пальцы дрожали у входа в то запретное место, где Беркут требовала "глубже". Комната казалась слишком тесной, воздух тяжелым от смеси камфоры, пота и этого густого, животного мускуса, который вырывался из-под приподнятых бедер завуча. "Ну же, Фролова, не заставляй меня повторять, — прошептала Беркут, её голос был низким, почти ласковым, но с той стальной ноткой, что не терпела возражений. — Ты же не хочешь, чтобы я разозлилась? Просто... разомни там, где болит. Аккуратно, милая, как будто ты заботишься о старой подруге." Она не знала, насколько далеко может зайти эта молодая учительница, сломленная и дрожащая на коленях, но любопытство разгоралось в ней, как тлеющий уголек. Беркут всегда была осторожной — годы в школе научили её пробовать границы шаг за шагом, не ломая игрушку сразу.
Алёна всхлипнула, слёзы катились по щекам, оставляя солёные дорожки на коже. Она ненавидела этот момент, ненавидела себя за то, что её тело, вопреки разуму, отзывалось предательской теплотой внизу живота, пульсируя в такт стонам Беркут. Пальцы скользнули глубже, осторожно, проникая в влажную, горячую плоть, и завуч выгнулась, прижимаясь сильнее, её дыхание стало прерывистым. "О да... вот так, шлюшка, — простонала она, но в голосе сквозила не злоба, а скорее пробная насмешка, проверка. — Ты думала, что твой массаж — это просто ноги? Нет, милая, я чувствую, как тебе нравится. Твои пальчики такие нежные... глубже, не бойся." Беркут повернула голову чуть в сторону, её глаза, прищуренные от удовольствия, скользнули по лицу Алёны, изучая каждую тень, каждую дрожь. Она видела слёзы, видела сопротивление, но также замечала, как тело молодой женщины напряглось, как её бедра невольно сжались. "Ты ведь не откажешь старой женщине в маленькой услуге? — продолжила Беркут, её тон стал игривым, почти
снова жену навещал антон