Алёны, её тело дрожало от приближающегося оргазма.
Романова в углу едва сдерживалась — её пальцы двигались яростно, телефон фиксировал всё: унижение, слёзы, стоны. Она видела, как Беркут мастерски подчиняет, вводя эту "пьяную игру", и это доводило её до края. Беркут, чувствуя кульминацию, схватила Алёну за голову крепче: "Быстрее, шлюшка! Соси, как будто ты пьяная шалава на вечеринке!" Волна удовольствия накрыла её, она закричала, тело содрогнулось, и Алёна почувствовала вкус её оргазма на губах, слёзы смешивались с этим.
Но Беркут не остановилась. Отдышавшись, она села, налила ещё коньяка. "Хорошая игра, правда? — прошептала она, её глаза горели от новой похоти. — Теперь твоя очередь расслабиться. Ложись на спину, милая. Я 'пьяная' и хочу поиграть с тобой." Алёна, ослабевшая, легла, и Беркут оседлала её лицо, медленно опускаясь. "Лижи меня снова, шлюшка. Это наша игра. Глубже... о да." Она двигалась, унижая: "Ты моя игрушка теперь. Каждую ночь будешь приходить на коленях, и мы будем 'пьяными' подругами." Алёна задыхалась под ней, тело предавало, коньяк кружил, а в углу Романова кончила тихо, с улыбкой триумфа, снимая всё.
Беркут медленно слезла с лица Алёны, оставляя на её губах и подбородке влажный, солоноватый след. Она не спешила. Дышала тяжело, но довольно, как хищник, который только что насытился, но ещё не наелся до конца. Пальцы завуча прошлись по мокрым от слёз щекам учительницы, размазывая влагу, будто рисуя на них невидимые узоры унижения.
— Лежи, не шевелись, — тихо, почти ласково приказала она. — Ножки раздвинь шире, милая. Дай мне посмотреть, насколько ты уже течёшь от нашей маленькой игры.
Алёна всхлипнула, но ноги сами, предательски, разошлись. Коньяк всё ещё гудел в висках, размывая границу между стыдом и жаром, который поднимался из низа живота. Беркут наклонилась, её дыхание обожгло внутреннюю сторону бедра.
— Ох... какая красота, — протянула она с притворным удивлением. — Смотри-ка, вся блестящая. А ведь ты ещё пять минут назад говорила «нет, пожалуйста»... А теперь вот... сама раскрываешься, как цветочек под дождём.
Она провела пальцем по самой чувствительной складке — медленно, дразняще, собирая влагу на подушечку. Потом поднесла палец к губам Алёны.
— Открой ротик. Попробуй себя. Ну же, не стесняйся. Пьяные подружки всегда пробуют друг друга на вкус.
Алёна зажмурилась, но губы разошлись. Беркут засунула палец внутрь, провела по языку, потом добавила второй. Алёна задохнулась, давясь одновременно отвращением и новым приступом унизительного возбуждения.
— Хорошая девочка... — промурлыкала завуч. — А теперь покажи мне, как сильно ты хочешь кончить. Потрись о мою ногу. Давай, как маленькая сучка на течке. Я разрешаю.
Она вытянула правую ногу, согнула её в колене, поставив ступню на кровать рядом с бедром Алёны. Кожа была сухой, чуть шершавая от возраста, с выступающими венами и старческими пятнами. И именно это делало унижение ещё острее.
Алёна, всхлипывая, приподняла бёдра. Медленно, словно в кошмаре, она прижалась к голени Беркут. Горячая, скользкая плоть коснулась холодноватой кожи. Она начала двигаться — сначала робко, потом всё быстрее, всё отчаяннее. Слёзы катились по вискам в волосы. Дыхание срывалось на всхлипы.
Беркут наблюдала сверху, глаза блестели лихорадочным интересом.
— Вот так... сильнее прижимайся. Чувствуешь, какая я жёсткая? Никакой молоденькой гладкости, правда? А тебе всё равно нравится, да? Скажи.
— Н-нравится... — выдохнула Алёна почти беззвучно, и тут же зарыдала громче, потому что слова вырвались сами.
— Громче, милая. Я плохо слышу.
— Мне... нравится... — почти крикнула она, задыхаясь, ускоряя движения. Бёдра дрожали, мышцы сводило судорогой. — Пожалуйста... Маргарита Викторовна...
— Пожалуйста — что? — Беркут наклонилась ближе, её губы почти касались уха Алёны. — Пожалуйста, позволь мне
Все началось с похода