— просто посмотрела на Алёну сверху вниз с лёгкой, удовлетворённой усмешкой, как будто это было само собой разумеющимся.
— Можете идти, Фролова, — пробормотала она наконец, голос ленивый, чуть хриплый. — Завтра... посмотрим.
Алёна поднялась с колен — ноги затекли, колени болели от твёрдого пола. Она вышла из зала — быстро, не оглядываясь, чувствуя на спине взгляд Романовой. В коридоре она прислонилась к стене — сердце колотилось, в горле стоял ком. "Я сделала это... сама предложила... сама разминала её ноги... как будто я её... вещь. А она стонала... от моих рук..." Стыд жёг — острый, раздирающий, смешанный с чем-то тёмным, что она не хотела признавать.
В комнате она рухнула на кровать — не раздеваясь. Телефон завибрировал — тот самый. Она взяла его дрожащими руками, экран загорелся:
«Сегодня ночью. Подпоить Беркут. Предложить полный массаж всего тела. Скажи, что умеешь. Сделай хорошо.
Иначе всё раскроется.»
Алёна закрыла глаза — слёзы потекли по щекам. "Подпоить... массаж всего тела... груди, живота, промежности... нет... нет..." Страх сжал горло — холодный, липкий. Она ненавидела себя за то, что уже думала, как это сделать. "Я не могу... но если не сделаю — он выполнит... всё увидят... все узнают..."
Ночь пришла быстро.
В зале осталось вино — бутылка, которую Романова "случайно" оставила открытой. Беркут сидела у камина — одна, потягивала чай, но глаза уже были чуть мутными от усталости. Алёна подошла — медленно, как на казнь.
— Маргарита Викторовна... — прошептала она, голос дрожал. — Вы... устали после дня. Может... выпьете вина? Я видела, бутылка осталась... чтобы расслабиться...
Беркут посмотрела на неё — удивлённо, потом кивнула.
— Наливайте, Фролова. Только немного.
Алёна налила — полный бокал. Беркут выпила — один, потом второй. Глаза стали мягче, щёки порозовели. Алёна села рядом — сердце колотилось.
— Маргарита Викторовна... — сказала она тихо, — после массажа ног... может, вам полный массаж сделать? Всё тело... я умею... проходила курсы... чтобы вам лучше стало...
Беркут помолчала — потом улыбнулась — лениво, с лёгким удовольствием.
— Полный? — переспросила она. — Ну... ладно, Фролова. Идите в мою комнату. Там удобнее.
Алёна вошла в комнату следом за Беркут, стараясь ступать бесшумно, словно боялась разбудить в себе самой последний остаток достоинства. Дверь осталась приоткрытой — узкая щель, через которую в полумрак просачивался тусклый свет из коридора, будто приглашая невидимого свидетеля.
Маргарита Викторовна, слегка покачиваясь от вина, сдернула с себя халат одним резким, нетерпеливым движением. Тёмная ткань упала на пол комком, и завуч, не глядя на Алёну, тяжело опустилась на кровать лицом вниз. Длинная сорочка цвета выцветшей бумаги задралась чуть выше колен, обнажив тяжёлые, усталые ноги. Она уткнулась лицом в подушку, выдохнула с хриплым облегчением и пробормотала густым, пропитанным перегаром голосом:
— Ну, давайте, Фролова. Не стойте как истукан. Спина ноет весь день.
В этот миг в комнату скользнула Романова — бесшумно, как тень кошки. Она закрыла дверь за собой почти до конца, оставив ту же щель, и отступила в дальний угол, где стояло старое кресло с продавленным сиденьем. Опустилась в него медленно, грациозно, словно заняла своё законное место в партере. Телефон уже был в руке, камера направлена на кровать. Другой рукой она коротко приложила палец к губам, глядя прямо на Алёну: молчи. Глаза её блестели в полумраке — холодные, торжествующие.
Алёна замерла. Горло сжалось спазмом. Она видела, как Романова чуть раздвинула колени, запустила пальцы под ткань спортивных штанов и начала медленно, почти незаметно ласкать себя. Дыхание девушки оставалось ровным, только губы слегка приоткрылись, обнажив кончик языка.
Беркут ничего не заметила. Она лежала неподвижно, тяжело дыша в подушку,
Богиня