ещё сильнее. Чтобы я чувствовала себя ничтожеством. Почему тело реагирует? Почему между ног жарко? Я ненавижу её... ненавижу себя..."
Она начала разминать — медленно, осторожно, большими пальцами надавливая на свод стопы, чувствуя, как сухожилия напрягаются, потом расслабляются под давлением. Кожа была сухой, но под пальцами теплела, становилась мягче. Она провела по пятке — круговыми движениями, вдавливая костяшками пальцев в твёрдые мозоли, разбивая узлы. "Этот стон... как будто ей нравится. Как будто я не массаж делаю, а... нет, это бред. Она старая, озлобленная, без мужа, без детей, она просто больная. А я... я трогаю её ноги, как любовница. Все смотрят. Романова смотрит. Она знает, как меня унизить. Вчера в туалете... её моча на моём лице, вкус во рту... почему я не кричала? Почему молчала? Потому что признать — значит сделать это реальным. А так... так легче. Сделать вид, что ничего не произошло. Как она. Невозмутимая. Улыбается. А я... я теку от этого? Нет... нет..."
— Вот так... сильнее, Фролова. Вы же не боитесь? Не стесняйтесь. Это же просто массаж.
Алёна чувствовала каждую деталь — мозоли на пятках, шероховатость кожи, твёрдые косточки под пальцами. Запах усилился — когда она поднимала ступню чуть выше, чтобы размять свод, он ударил в лицо: ментол, пот, старость, что-то кислое и живое. Она сглотнула — горло всё ещё болело, вкус из туалета всё ещё стоял во рту. Беркут чуть раздвинула ноги — халат распахнулся, открыв бёдра, покрытые синими венами. Алёна подняла руки выше — к внутренней стороне, где кожа была тоньше, чувствительнее. "Она раздвигает... как будто приглашает. Нет, это паранойя. Она просто расслабляется. А я... я на коленях, перед её ногами, как собака. Романова смотрит — её глаза жгут, как огонь. Она знает, что я сломана. Знает, что я сделаю всё. Почему пальцы скользят выше? Почему не остановлюсь? Потому что если остановлюсь — он выполнит угрозу... всё раскроется... всё, что было..."
Беркут тихо застонала — низко, почти животно.
— Выше, Фролова... не стесняйтесь...
Алёна подняла руки ещё выше — к бедрам, к месту, где мышцы переходили в мягкость. Пальцы скользили по коже — тёплой, чуть влажной от пота, по венам, по складкам. Она надавливала — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как мышцы расслабляются, как тепло от её рук передаётся глубже, как Беркут чуть подаётся навстречу. Каждое касание — как электрический разряд: кожа к коже, тепло к теплу, дыхание к дыханию. "Это просто массаж... просто помощь... но почему так интимно? Почему она стонет? Почему я чувствую это тепло в себе? Я сопротивляюсь... я боюсь... но почему тело течёт? Почему я представляю, как мои пальцы идут выше... нет... нет..."
Романова смотрела — глаза блестели, улыбка не сходила с губ.
Алёна разминала — медленно, тщательно, чувствуя, как тело Беркут реагирует, как дыхание становится глубже, как стон вырывается чаще. "Это не я... это приказ... я сопротивляюсь... но я делаю..." Она продолжала — глубже, сильнее, пальцы вдавливались в бёдра, скользили по внутренней стороне, почти касаясь промежности, где тепло было сильнее, где запах становился гуще. Беркут выдохнула — громче, с дрожью.
— Хорошо, Фролова... очень хорошо... продолжайте...
Алёна продолжала — чувствуя, как каждый стон Беркут впивается в неё, как нож. Но она не останавливалась — страх был сильнее стыда.
Алёна закончила массаж ног — медленно отпустила последнюю мышцу на бедре Беркут, пальцы онемели, ладони горели от долгого давления. Кожа Беркут была горячей, влажной от пота, красной в местах сильного разминания. Беркут откинулась в кресле, глаза полуприкрыты, дыхание глубокое, ровное. Она не сказала ни слова благодарности
Так бывает.