кокетливым. — Я же не монстр какой-то. Просто... болит там, внутри. Разомни хорошенько."
В углу комнаты Романова сидела в кресле, её телефон был направлен прямо на них, захватывая каждый кадр крупным планом: дрожащие руки Алёны, приподнятые бедра Беркут, слёзы на лице учительницы. Девушка кусала губу, её собственные пальцы двигались быстрее под юбкой, дыхание сбивалось, а в глазах пылал триумф. Она видела, как Беркут пробует границы, и это заводило её ещё сильнее — старая ведьма играла в ту же игру, что и она, только с другой стороны.
Алёна подчинилась, её пальцы проникли глубже, двигаясь ритмично, как велела Беркут, и завуч застонала громче, её тело задрожало от волн удовольствия. "Хорошо... очень хорошо, Фролова. «Ты талантливая девочка», —прошептала она, но теперь в голосе появилась нотка унижения, пробная, как укол иглой. — А теперь скажи мне, шлюшка, тебе нравится трогать меня там? Нравится чувствовать, как я мокрая от твоих пальцев? Ответь, или я заставлю тебя остановиться... и начать заново." Алёна замерла, её сердце колотилось, слёзы лились рекой. "Н-нет... пожалуйста, Маргарита Викторовна..." — выдавила она, но Беркут только рассмеялась тихо, хрипловато. "Лжешь, милая. Я чувствую, как твои пальцы дрожат не только от страха. Ладно, продолжим. Но давай поиграем в игру, чтобы тебе было легче. Ты же молодая, наверняка любишь игры."
Беркут приподнялась чуть на локтях, не отрываясь от подушки, и потянулась к тумбочке у кровати. Там стояла бутылка коньяка — старая, пыльная, которую она приберегала для "особых вечеров". "Видишь ли, Фролова, я иногда позволяю себе капельку, чтобы расслабить старые кости, — сказала она, её голос стал мягче, почти заговорщическим, но глаза блестели от хитрости. — А сегодня... сегодня я притворюсь пьяной. Как будто мы подруги на вечеринке, и ты помогаешь мне расслабиться. Выпей со мной, милая. Это снимет напряжение." Она налила в два стакана, один протянула Алёне, всё ещё стоящей на коленях. "Пей, шлюшка. Или я подумаю, что ты меня не уважаешь." Алёна, дрожа, взяла стакан, сделала глоток — жидкость обожгла горло, но Беркут настаивала: "Ещё. Полностью. Чтобы ты расслабилась и не думала о глупостях."
Коньяк ударил в голову Алёны быстро, на пустой желудок, размывая края реальности. Беркут тоже отпила, но её глаза оставались ясными — это была игра, pretest, чтобы подчинить ещё глубже. "Вот так, теперь мы обе 'пьяные', — хихикнула она, возвращаясь в позу, приподнимая бедра. — Продолжай массаж, но теперь... используй не только пальцы. Поцелуй меня там, где болит. Как будто ты пьяная подруга, которая хочет помочь." Алёна замерла, слёзы смешались с вкусом коньяка на губах. "Пожалуйста... нет..." — прошептала она, но Беркут повернулась, её рука схватила Алёну за волосы, мягко, но настойчиво, притягивая ближе. "Тсс, милая. Это игра. Пьяная игра. Никто не узнает. Поцелуй... лизни... разомни языком. Я же вижу, как твое тело хочет этого. Ты мокрая, шлюшка, я чувствую запах."
Алёна, сломленная, наклонилась, её губы коснулись горячей кожи, и Беркут застонала, выгибаясь. "Да... вот так, глубже языком. О, какая ты послушная в 'пьяном' состоянии." Завуч играла дальше, пробуя границы: её рука гладила волосы Алёны, но иногда тянула сильнее, направляя. "Теперь соси, милая. Как будто это конфета. Пьяная шлюшка любит конфеты." Алёна подчинилась, её рот работал, слёзы текли, а тело пульсировало предательски, коньяк кружил голову. Беркут стонала громче, её старческая похоть разгоралась — она требовала больше, шепча унижения: "Ты моя маленькая сучка, Фролова. Лижи глубже, или я расскажу всем, какая ты развратная. О да... используй пальцы вместе с языком." Она раздвинула ноги шире, прижимаясь к лицу
Всё вы одинаковые!