и воздух вокруг неё пропитывался тёплым винным запахом и лёгкой кислинкой пота.
Алёна опустилась на колени у края кровати. Половицы тихо скрипнули под её весом.
Она взяла правую пятку Беркут — осторожно, словно это был хрупкий предмет, который мог в любой момент взорваться ненавистью. Кожа была сухой, потрескавшейся от холода и возраста, с глубокими морщинами у основания пальцев. Пятка пахла камфорой и старым потом — терпким, въевшимся за годы. Пальцы ног короткие, деформированные артритом, ногти аккуратно подстриженные, но без лака. Алёна начала разминать — методично, почти профессионально, надавливая большими пальцами на свод стопы, разглаживая напряжённые сухожилия.
— Сильнее, — буркнула Беркут, не поднимая головы. — Вы что, боитесь меня трогать?
Алёна усилила нажим. Мышцы икры поддались — тяжёлые, узловатые, словно сплетённые из старых канатов. Она чувствовала каждый комок напряжения, каждую жилку, каждый год злобы, который эта женщина носила в своём теле.
— И с чего это вы вдруг такая заботливая? — голос Беркут сочился ядом, хотя вино делало его чуть мягче по краям. — Всю жизнь мне нос воротили, а тут на коленях, при всех: «Маргарита Викторовна, позвольте ваши ножки помять». Что, решили перед увольнением подлизаться? Или вам просто нравится трогать старые ноги?
Алёна молчала. Пальцы продолжали работать — вверх по икре, к подколенной ямке, к задней поверхности бедра. Кожа там была мягче, но всё равно сухой, с лёгким пушком седеющих волосков.
— Молчишь? — хмыкнула Беркут. — Правильно. Тебе и сказать-то нечего. Только руками работать умеешь. А нравится тебе это, а? Разминать мои старые, больные ноги? Молодая, красивая... небось думала, что я — жалкая старуха, которую можно презирать. А теперь вот — на коленях, мои пятки мнешь.
Алёна сглотнула. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть.
— Я просто хотела помочь, Маргарита Викторовна... — прошептала она наконец, голос дрожал. — Вы сказали, что ноги болят...
— Помочь? — Беркут тихо рассмеялась, звук был низкий, глухой. — Ты мне всю жизнь помогала, Фролова. Своими жалобами родителям, своими модными уроками. Думала, что можешь меня обойти, да? А теперь вот... помогаешь. На коленях.
Алёна перешла к левой ноге. Та же шершавая кожа, тот же запах. Она разминала медленно, стараясь превратить это в механическую работу, но внутри всё кипело ненавистью — к этой женщине, которая годами писала на неё доносы, пыталась выжить из школы, унижала на педсоветах. А теперь она, Алёна, стояла на коленях и мяла её ноги, потому что кто-то неизвестный держал её жизнь в кулаке.
Беркут внутри расцветала тёмным, вязким удовольствием.
«Пусть пресмыкается, — думала она, закрывая глаза. — Думает, что таким массажем откупится, что я забуду все её выходки, все её надменные взгляды. Глупая молодуха. Я возьму всё, что захочу. Каждый день будет приходить — на коленях, со стыдом в глазах. И ничего не получит взамен. Это будет моя месть — сладкая, долгая».
— Выше, — вдруг сказала она. — Ягодицы тоже ноют. Разминай.
Сорочка уже задралась, обнажив тяжёлые, мягкие полушария, покрытые сеткой целлюлитных ямок и серебристыми растяжками. Алёна положила ладони — осторожно, словно боялась обжечься. Кожа была горячей, слегка влажной от пота. Она начала разминать круговыми движениями, сильно, вдавливая пальцы в плоть.
Беркут тихо выдохнула — с удовольствием.
— Вот так... Нравится копаться в моей заднице, Фролова? — голос стал ниже, гуще. — У тебя ведь парень есть, да? Или ты теперь по старым бабам специализируешься?
— Нет... никакого парня, Маргарита Викторовна... — Алёна едва выговорила, голос сорвался. — Я просто... хотела помочь...
приезд жены