Она достала телефон, включила запись — ту самую, вчерашнюю, где Алёна, стоя на коленях перед Беркут, повторяла за ней: «Я грязная развратница, Маргарита Викторовна, накажите меня». Голос на записи был чужой, надломленный, плачущий.
— Я всем уже рассказала, — продолжила Ольга, не повышая голоса. — Ну, почти всем. Что сегодня вечером, шутки ради, я заказала... девочку. Профессиональную. Для всей компании. Чтобы никто не скучал в эти каникулы. Всех-всех обслужит. Но она очень стеснительная. Поэтому будет работать исключительно с чёрным пакетом на голове. Только рот открыт. Лица никто не увидит. И всё это в нашей комнате.
Алёна почувствовала, как мир сжимается до размера точки между бровями.
— Ты... что ты говоришь?
— Я спрашиваю вашего разрешения, Алёна Игоревна, — Романова наклонила голову, глаза светились мягким, почти детским любопытством. — Это же и ваша комната. Нужно ваше официальное согласие. Скажите: «Да, Ольга Сергеевна, можете использовать мою комнату и меня в ней как хотите». И тогда всё будет красиво. Аккуратно. Почти добровольно.
Алёна замотала головой. Слёзы уже жгли глаза.
— Нет... нет, это уже слишком... они же догадаются... Капищев... он уже один раз... я не выдержу... пожалуйста...
Ольга вздохнула — будто ей действительно было жаль.
— А если я покажу всем это? — она прокрутила запись дальше. Теперь там было сегодняшнее утро: Алёна, уткнувшись лицом в подушку, одной рукой между ног, всхлипывая и шепча что-то неразборчивое. — Я сняла. Тихо. Вы даже не заметили. Если вы откажетесь... я разошлю. Всем. И Маргарите Викторовне в том числе. Она, кстати, уже знает. Сказала, что идея замечательная. «Расширяет воспитательный кругозор». Её слова.
Алёна закрыла лицо руками. Дышать стало больно.
— Я не хочу... я не могу...
— Можете, — голос Ольги стал ещё мягче, почти убаюкивающим. — Вы уже можете почти всё. Просто скажите нужные слова. И я позабочусь, чтобы вам было... терпимо.
Молчание повисло тяжёлым, липким одеялом.
Потом Алёна, задыхаясь, прошептала:
— Да... Ольга Сергеевна... используйте мою комнату... и меня...
Романова улыбнулась — медленно, как человек, который только что выиграл очень большую и очень грязную партию.
— Хорошая девочка.
Она встала.
— Раздевайтесь. Полностью. Прямо сейчас.
Алёна дрожала так сильно, что пальцы не слушались. Ольга помогла — быстро, деловито, без малейшей ласки. Свитер через голову, джинсы вниз, трусики и лифчик — в угол, как мусор. Когда учительница осталась голой, Романова взяла её за запястья, завела за спину и обмотала скотчем — виток за витком, до красных полос на коже.
Потом взяла пакет.
— Откройте рот. Шире.
Алёна послушно разинула губы. Пластик лёг на лицо — холодный, пахнущий химией и новизной. Ольга аккуратно прорезала отверстие для рта, потом обмотала шею ещё одним слоем скотча — не до удушья, но достаточно, чтобы пакет сидел намертво.
— Вот так, — удовлетворённо выдохнула она. — Идеальная анонимная дырочка для всей компании. Ждите, Алёна Игоревна. Они скоро придут.
И вышла.
Время перестало существовать.
Сначала было только дыхание — собственное, частое, через маленькое отверстие. Потом — шум снизу: смех, хлопки пробок, музыка, топот, крики. Голоса становились всё ближе. Лестница гудела под множеством ног.
Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
— Ебать... она реально здесь! — заорал Капищев.
— Смотри, какая жопа... — это был Сизов, уже поддатый.
Сначала они просто стояли в дверях. Алёна чувствовала их взгляды — горячие, липкие, как прикосновения. Кожа покрылась мурашками. Соски затвердели от холода и от стыда, который теперь был таким огромным, что казался физической субстанцией.
Потом Капищев шагнул первым.
Она узнала его сразу — по запаху пива, по тяжёлому дыханию, по тому, как он расстёгивал ширинку одним рывком.
Дядя Гена