Алёна открыла рот шире. Горячая, тяжёлая плоть вошла внутрь, сразу до горла. Она давилась, слюна потекла по подбородку, но сосала — жадно, послушно, потому что знала: если не постарается, будет хуже. Капищев схватил её за голову через пакет и начал двигаться — грубо, быстро, безжалостно. Каждый толчок бил в гортань, там, где уже всё было повреждено, всё помнило его. Когда он кончил — резко, рыча, — горячая струя ударила прямо в глотку. Алёна глотала, кашляя, захлёбываясь.
После него был второй. Третий. Кто-то из мальчишек — кажется, Игорь Сизов — схватил её за уши через пакет и трахал рот, как будто это была неживая щель.
Потом кто-то из девчонок — Света Курицына, пьяная в хлам, — хихикая, стянула трусики и села ей на лицо, прижимаясь мокрой, горячей промежностью.
— Лижи, сука! Давай, как следует! Хочу кончить тебе в рот!
Алёна лизала. Язык болел, челюсть сводило судорогой, но она старалась — потому что иначе...
Потом началось настоящее.
Её повалили на пол. Кто-то вошёл спереди — резко, без подготовки. Боль пронзила низ живота. Одновременно кто-то сзади — пальцы, потом член, грубо, неаккуратно, разрывая всё внутри. Они двигались не в такт, толкались, мешали друг другу, ругались матом, смеялись. Кто-то шлёпал её по ягодицам так сильно, что кожа горела, как от ожога. Щипали соски до синяков. Кусали плечи, оставляя красные зубные отпечатки. Кто-то схватил её за волосы через пакет и заставлял выкрикивать:
— Я шлюха! Трахайте меня сильнее!
И она выкрикивала — сипло, надрывно, задыхаясь, плача, кончая от боли и унижения одновременно.
Сперма текла по бёдрам, по животу, заливала грудь. Кто-то кончал ей прямо в отверстие пакета — горячие капли стекали по губам, смешиваясь со слюной, со слезами, с соплями.
Они переворачивали её, как тряпичную куклу. Ставили раком. Клали на спину, задирали ноги. Садились сверху. Трахали в рот и между грудей одновременно. Кто-то пытался войти сразу в два места — неумело, больно, смешно и страшно.
В какой-то момент дверь снова скрипнула.
Вошли Варя и Лёша.
Варя сначала стояла, словно окаменев. Глаза огромные. Потом — под действием выпитого, под действием того безумия, которое уже пропитало весь воздух, — шагнула вперёд. Дрожащими руками стянула джинсы. Стянула трусики. Подошла. Села на лицо Алёны верхом — сначала робко, потом всё смелее, всё быстрее. Двигалась, вцепившись пальцами в бёдра учительницы, пока не кончила — протяжно, почти по-звериному, задыхаясь.
Лёша смотрел на это молча. Лицо его было красным. Потом он шагнул вперёд. Взял Алёну за бёдра — сильно, до синяков. Вошёл одним рывком — глубоко, до боли. И начал трахать её так, как, наверное, мечтал годами: яростно, жёстко, безжалостно. Будто хотел выместить всё накопившееся унижение, всю стеснительность, всё вожделение. Когда кончил — рыча, почти плача — внутри стало ещё горячее, ещё липче.
После того, как Лёша отстранился, дрожа и тяжело дыша, комната на миг затихла — только прерывистые всхлипы Алёны и капанье жидкостей на пол. Но пауза была недолгой. Капищев, всё ещё с бутылкой пива в руке, осклабился и толкнул Сизова локтем.
— Эй, народ, давайте поиграем! Эта шлюха — наша игрушка, верно? Кто хочет "горячую картошку"?
Смех разнёсся по комнате, пьяный и злой. Алёну перевернули на спину, как тряпку, и Капищев объяснил правила — простые, жестокие, подростковые. Они встали кругом вокруг неё, расстёгивая ширинки. "Горячая картошка" — это когда они передают её рот по кругу, каждый толкается в горло ровно десять секунд, а потом следующий. Кто "обожжётся" — то есть кончит — проигрывает и должен... лизать пол под
Итальянский БУ-РА-ТИ-НО