ты мокрая, как последняя блядь... тебе нравится... тебе нравится, когда тебя так...
Света рядом хихикала, щипала Алёне соски — сильно, до синяков, до крови под кожей. Крутила их, тянула, отпускала и снова тянула.
— Смотри, Варька, она реально течёт... пизда блестит, как после дождя... — Света протянула руку вниз, провела пальцами между раздвинутых ног Алёны, собрала густую, прозрачную влагу и размазала её по губам Алёны поверх пакета. — Попробуй себя, шлюха... какая ты вкусная, когда тебя насилуют...
Алёна уже не понимала, где кончается боль и начинается наслаждение. Всё смешалось в один бесконечный, тошнотворный водоворот. Тело дёргалось, сжималось, истекало — против воли, против разума. Каждый новый толчок языка внутри Вари, каждый щипок Светы, каждый глоток воздуха, пропитанного запахом мочи, пота и секса — всё это толкало её дальше в пропасть, где уже не было ни учителя, ни человека, ни даже имени.
Только тело.
Разъёбанное.
Текущее.
Кончающее.
Снова и снова.
Потом мальчишки придумали "мишень". Они положили Алёну на живот, задрали ей ноги и стали целиться — кто попадёт спермой точно в анус с расстояния. Капищев первый: дрочил, рыча, и брызнул — часть попала, часть стекла по ягодицам. Сизов промахнулся, попал на спину, и все заржали: "Мажь ей на лицо!" Алёну перевернули, и он размазал свою сперму по её щекам через пакет, заставляя лизать пальцы.
Извращения множились. Кто-то — кажется, Игорь — сунул ей в вагину пустую бутылку из-под пива, толкая глубоко, пока она не завыла от боли и странного, унизительного удовольствия. "Трахай себя ею!" — заорали они, и Алёна, всхлипывая, начала двигать — медленно, под их команды. Девчонки добавили: заставили её ползать на четвереньках, лизать им ноги, целовать ступни, пока они плевали ей в рот и называли "подстилкой".
Оргия тянулась бесконечно.
Час. Два. Три.
Алёна потеряла счёт телам. Потеряла счёт оргазмам. Потеряла саму себя. Осталось только тело — мокрое, дрожащее, отдающееся каждому толчку, каждому шлепку, каждому оскорблению.
Когда наконец все разбрелись — шатаясь, хохоча, оставляя за собой запах пота, алкоголя, спермы и женской смазки, — в комнату вернулась Романова.
Она не торопилась.
Присела на корточки рядом с Алёной, лежащей в луже всего, что из неё вытекло и на неё вылилось. Аккуратно, почти нежно сняла скотч с шеи. Потом пакет.
Лицо Алёны было опухшим, губы искусанными, глаза пустыми, ресницы слиплись от слёз и чужой спермы.
Ольга наклонилась. Поцеловала её в мокрые, дрожащие губы — медленно, глубоко, будто пробуя на вкус всё то, что с ней сделали.
— Хорошая игрушка, — шепнула она. — Очень хорошая.
Потом встала.
— Завтра повторим. Только теперь с новыми правилами.
Алёна не ответила.
Только всхлипнула.
И закрыла глаза.
Она знала: обратного пути больше нет.
17
Алёна Игоревна лежала на узкой кровати в своей комнате, уставившись в потолок, где паутина теней от занавесок дрожала в утреннем свете. Тело болело повсюду — мышцы ныли, как после марафона, а внутри, в самых сокровенных уголках, пульсировала глухая, стыдная пустота. Ночь оргии казалась сном, кошмаром, из которого она не могла проснуться. Черный пакет на голове, слепая тьма, и бесконечные прикосновения, толчки, стоны... Она была не человеком, а вещью, отверстием для их удовольствий. Eё тело предало её снова и снова, кончая от этого ужаса, от унижения, от ощущения полной потери себя. "Как я дошла до этого? — шептала она про себя, сжимая кулаки. — Я учительница, я должна быть примером... А теперь? Шлюха, игрушка для подростков, которых я должна учить." Слёзы жгли глаза, но она не плакала — слёз не осталось. Только пустота и страх: что дальше? Шантажист молчал, но Романова... О, эта девочка с холодными глазами, она взяла всё в
поимели все вокруг