Алёна не сопротивлялась. Она просто открыла рот, когда первый — Сизов — сунул свой член, солёный от пота и чужой смазки. Десять секунд — толчки, давка, слюна капает. Потом следующий — Игорь, грубый, с ухваткой за уши через пакет. Ещё десять. Круг шёл, ускоряясь, они считали вслух, хохоча: "Один... два... девять... передай картошку!" Алёна задыхалась, кашляла, но глотала, лизала, сосала — механически, как машина. Когда круг дошёл до Лёши во второй раз, он не выдержал — кончил, рыча, и все заорали: "Проиграл! Лижи, Виноградов, лижи эту лужу!"
Лёша отказался и его прогнали подзатыльниками.
Девчонки не отставали.
Света Курицына, голая ниже пояса, с блестящими от пота и чужой спермы бёдрами, снова оседлала грудь Алёны. Села тяжело, всей массой, так что рёбра затрещали. Кожа её горела, промежность была горячей, распухшей, липкой от нескольких оргазмов и чужих выделений. Запах бил в нос — густой, кислый, с металлической ноткой крови и резким привкусом мочи.
— Ну что, шлюшка... — Света наклонилась, схватила Алёну за подбородок сквозь мокрый пакет, заставила открыть рот шире. — Сейчас будешь пить по-настоящему. Как большая девочка.
Она чуть приподнялась, раздвинула себя пальцами — грубо, безжалостно — и опустилась обратно, прямо на высунутый язык. Сначала медленно, дразняще, тёрлась клитором о самый кончик, оставляя на нём длинные, тягучие нити прозрачной смазки. Потом начала двигаться быстрее, жёстче. Бёдра хлопали о грудь Алёны, каждый удар отзывался болью в уже посиневших рёбрах. Света стонала — низко, гортанно, с хриплым смехом.
— Давай... давай, сука... открывай рот пошире... я сейчас... сейчас...
Она замерла на секунду — всё тело напряглось, как тетива, — а потом ударила. Горячая, сильная струя ударила прямо в горло. Алёна захлебнулась мгновенно: солёная, горькая, тёплая жидкость заполнила рот, потекла по языку, по нёбу, в пищевод. Она глотала судорожно, давилась, кашляла — часть вытекала уголками рта, стекала по щекам, смешиваясь со слюной, слезами и остатками чужой спермы. Света не останавливалась. Она мочилась медленно, наслаждаясь, целясь то в язык, то в небо, то глубже — в горло, заставляя Алёну глотать снова и снова.
— Пей... пей всё до капли, мразь... чувствуешь, как вкусно?
Когда струя ослабла, Света не встала. Она осталась сидеть, растирая мокрую промежность по подбородку, по губам, по носу — размазывала свою мочу, свою смазку, свою грязь по лицу Алёны, как будто красила его заново, самой дешёвой и самой вульгарной косметикой.
А потом на лицо села Варя.
Она дрожала сильнее, чем раньше. Ноги подгибались, дыхание сбивалось. Но алкоголь и чужая жестокость уже сделали своё: в глазах горело что-то новое, тёмное, голодное. Она опустилась медленно, осторожно, словно боялась сломать что-то хрупкое. Но когда села — села плотно, всей тяжестью, прижавшись анусом прямо к губам Алёны.
Последнее слово прозвучало почти умоляюще, но тут же сменилось злым шипением:
— Чисти, сука! Языком внутрь! До конца!
Алёна послушалась. Язык, уже онемевший, саднящий, кровоточащий, вошёл внутрь — медленно, глубоко. Вкус был резким, горьким, животным — смесь пота, естественной грязи, остатков чужой спермы, которую туда кто-то влил раньше. Она работала языком, круговыми движениями, проникая глубже, чем могла себе представить. Варя застонала — тихо, надрывно, почти по-детски. Бёдра её задрожали, мышцы сжались вокруг языка. Она начала двигаться сама — медленно, но требовательно, насаживаясь на лицо Алёны, заставляя язык входить и выходить.
— Да... вот так... глубже... ещё... ты же любишь, да? — шептала Варя, а потом вдруг резко схватила её за волосы сквозь пакет и прижала сильнее. — Я чувствую, как ты течёшь...
Оксанина клизма