свои руки, и Алёна чувствовала, что сопротивление тает, как снег под солнцем.
Дверь скрипнула, и в комнату вошла Ольга Сергеевна Романова — свежая, как утренняя роса, в лёгком свитере и джинсах, с волосами, собранными в аккуратный хвост. Её взгляд скользнул по Алёне, и на губах мелькнула та самая улыбка — вежливая, почти заботливая, но с подтекстом, от которого внутри всё холодело.
— Доброе утро, Алёна Игоревна, — произнесла она мягко, на "вы", как всегда. — Вы выглядите уставшей. Ночь была... насыщенной, не так ли? Но не волнуйтесь, сегодня будет проще. Я придумала новую игру. Для всех нас.
Алёна села, кутаясь в простыню, сердце заколотилось. "Игра? Ещё одна? Нет, пожалуйста..." Но слова застряли в горле. Она знала: сопротивление бесполезно. Романова уже держала видео — все те записи, которые могли разрушить её жизнь. И Беркут... Завуч теперь тоже была частью этого, её глаза горели новым, хищным блеском после массажа.
— Что... что вы имеете в виду? — выдавила Алёна, голос дрожал.
Ольга подошла ближе, села на край кровати и провела пальцем по плечу Алёны — лёгко, почти нежно. — Ничего страшного. Просто стол в зале. Я постелю скатерть, длинную, белую, как снег. Вы заберётесь под него. Голая, разумеется. И будете обслуживать нас. Подростки спустятся — они ещё отходят от вчерашнего, бедняжки, — и я объявлю правила: шлюхе так понравилось ночью, что она решила остаться и поиграть бесплатно. Они будут давать поручения, а вы — выполнять. Смотреть под стол нельзя. Это главное правило. Но... — Она усмехнулась, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, возбуждённое. — Но любой может поднять скатерть. И увидеть вас. С вашим лицом, без пакета. Вы будете открытой, Алёна Игоревна. Настоящей. Анонимной дыркой, но с риском. Это добавит... остроты.
Алёна замерла, ужас накрыл волной. "Голая, с открытым лицом? Под столом, где они едят, болтают... И любой может заглянуть? Они увидят меня — свою учительницу! — на коленях, выполняющую их прихоти..." Мысль была невыносимой, но тело отреагировало предательски — лёгкий жар внизу живота, стыдный прилив. Она ненавидела себя за это. "Нет, я не могу. Это конец. Но... если откажусь, видео уйдёт всем. Родителям, директору... Моим ученикам."
— Пожалуйста, Ольга Сергеевна... Не надо, — прошептала она, но голос был слабым, сломленным.
Романова наклонилась ближе, её дыхание коснулось уха Алёны. — Вы знаете, что выбора нет. Это будет весело. Для них — развлечение. Для вас — урок. А для меня... — Она помолчала, глаза заблестели. — Для меня это власть. Вставайте. Раздевайтесь. И идите за мной.
Алёна повиновалась, как в трансе. Сбросила простыню, встала, чувствуя, как холодный воздух обдаёт кожу. Голая, уязвимая, она последовала за Романовой вниз, в зал. Там уже стоял большой деревянный стол — массивный, на шесть человек. Ольга достала из шкафа белую скатерть, длинную, свисающую до пола, и аккуратно накрыла стол. Затем жестом указала: "Под него. На колени. И ждите."
Алёна забралась под стол, пол был холодным, жёстким под коленями. Скатерть упала, отгораживая её от мира — тонкая ткань, через которую просвечивал свет, но ничего не видно. Она сидела, обхватив себя руками, сердце стучало как барабан. "Они увидят меня. Если кто-то заглянет... Всё кончено. Но правила... Может, они не нарушат?" Мысль была наивной, отчаянной. Она была здесь не человеком — предметом, дыркой для их фантазий. И это ломало её окончательно, разрывая последние нити сопротивления.
Сверху послышались шаги — подростки спускались, сонные, с похмельем в голосах. Капищев зевал громко, Сизов бурчал что-то о головной боли, Лёша молчал, как всегда, уткнувшись в телефон.
Кондуктора