И приникла губами к её половым губам. Поцеловала — долго, покорно, чувствуя, как девушка вздрагивает от прикосновения.
Тишина повисла.
А потом Романова встала.
Медленно, грациозно, с той же ленивой улыбкой, с какой она всегда объявляла начало контрольной.
— Але-оп, — произнесла она тихо, почти ласково.
И одним резким движением сдернула скатерть со стола.
Свет хлынул вниз, ослепительный, беспощадный.
Алёна Игоревна Фролова, голая, вся в поту, моче, сперме, собственной слюне и крови, с распухшими от пощёчин щеками, с размазанным по лицу макияжем, с глазами, полными ужаса и пустоты, смотрела вверх.
Капищев застыл с открытым ртом.
Варя ахнула, прижав ладони ко рту.
Лёша побледнел до синевы.
Сизов выругался вполголоса.
Ольга стояла над столом, спокойная, как статуя, и смотрела на Алёну сверху вниз. В её глазах не было ни удивления, ни стыда — только холодное, почти научное любопытство.
— Ну вот, — тихо сказала она. — Теперь все всё знают.
Алёна не двигалась. Только дрожала. Всё тело — мелкой, непрерывной дрожью.
Она ждала криков. Ждала, что её будут бить. Ждала, что её выгонят. Ждала, что сейчас рухнет весь её мир.
Но никто не кричал.
Никто не двигался.
Только тишина — густая, липкая, как всё, что сейчас было на её коже.
И в этой тишине Ольга Романова вдруг улыбнулась — медленно, красиво, страшно.
— Каникулы для вас только начались, Алёна Игоревна.
18
Тишина в комнате была такой густой, что казалась осязаемой, как дым от догорающего камина. Алёна Игоревна Фролова лежала на полу, не в силах пошевелиться, её тело — сплошная карта унижений: кожа липкая от высохшей спермы, мочи и пота, щёки пылают от пощёчин, губы распухли. Она ждала бури, но буря не пришла. Вместо этого подростки замерли, их лица — маски шока и неловкости.
Капищев первым отвёл взгляд, его щёки вспыхнули, руки сжались в кулаки. "Блядь... это же... учительница? Мы её... всё это время?" — пробормотал он, голос севший, как у мальчишки, пойманного за подглядыванием. Сизов кивнул, выругавшись сквозь зубы, и отступил назад, будто Алёна была заразной. Лёша Виноградов побледнел ещё сильнее, уткнулся в телефон, но пальцы дрожали, экран не зажигался. Курицына просто села на стул, уставившись в пол, её обычная веселость превратилась в гробовое молчание.
А Варя Шипилова... Варя взорвалась. Она вскочила, глаза полные слёз ярости, и повернулась к Ольге Романовой, которая стояла всё так же спокойно, с той же ледяной улыбкой.
— Ты... ты сука! — выкрикнула Варя, голос срывающийся на визг. — Как ты могла? Ты знала! Всё это время знала и заставляла нас... насиловать её? Свою учительницу? Ты больная, Романова! Психопатка!
Ольга лишь чуть приподняла бровь, её улыбка не дрогнула. "Не преувеличивай, Шипилова. Это была игра. И все играли добровольно. Даже она." Но Варя не слушала — она развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что снег за окном осыпался с веток.
Кто-то — кажется, Капищев — неловко накинул на неё одеяло, бормоча: "Эй... вставайте, что ли..." Алёна не ответила. Она просто свернулась под тканью, как в коконе, и позволила телу отключиться. Мир сузился до пульсирующей боли в щёках, до саднящих губ, до пустоты внутри, где когда-то была гордость.
Она отлёживалась в своей комнате весь день, лёжа на узкой кровати под колючим пледом. Лицо распухло — щёки превратились в горячие подушки, губа треснула и набухла от бесконечных вторжений, от грубых членов и пальцев, от пощёчин, что оставили следы, как клейма. Уголки рта жгло, разъеденные солёными, кислыми секретами — женскими соками, что она вылизывала часами, глотая, захлёбываясь. Тело ныло, но в этой боли таилось эхо наслаждения, предательское, ненавистное. Она не думала ни о шантажисте, ни о
Наказание от биологички (продолжение Анальных извращений с химичкой и ножек биологички)2