тянулась к её бедру или талии, она ловко отстранялась: то вставала «за чаем», то поворачивалась «посмотреть в окно», то просто отодвигалась с невинным: «Ой, Капищев, не толкайся». Он злился, но это только раззадоривало его сильнее — он был уверен, что вчера она была совсем другой, и ждал продолжения.
Алёна видела всё это боковым зрением — и каждый раз, когда Капищев смеялся слишком громко или клал руку на спинку стула Романовой, её тело сжималось. Она знала правду. Знала, чья вагина обхватывала его палец той ночью. Знала, кто кончал — тихо, беззвучно, под столом, на виду у всех. И от этого знания хотелось провалиться сквозь землю. "Он думает, что это была она... а это была я... я стонала... я текла... я кончила от его ноги..." Мысль резала, как нож — острая, жгучая. Стыд был таким густым, что дышать было больно. Она представляла, как Капищев узнает правду. Как он будет смотреть на неё. Как он будет смеяться. Как все будут знать. Слёзы жгли глаза, но она держалась — молча, беззвучно, как всегда.
Ближе к вечеру, когда все разбрелись по комнатам готовиться к ужину, Алёна почувствовала вибрацию.
Слабую, короткую, прямо между ног.
Она замерла посреди коридора. Рукой потянулась к карману халата — там лежал старый кнопочный телефон. Тот самый. Кто-то подбросил его ей в карман, пока она мыла посуду. Экран загорелся тусклым зелёным светом:
«10 вечера. Женский туалет. Разденься догола. Завяжи глаза банным полотенцем. Встань на колени. Жди.
Не выполнишь — видео уйдёт всем родителям.»
Алёна стояла в коридоре, прижавшись к стене. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его услышат все в доме. "Нет... только не это... не снова..." Страх был густым, липким — он заполнял грудь, горло, низ живота. Она знала: шантажист не шутит. Знала: видео есть. Знала: если она ослушается — всё кончится. Она представила, как родители Вари, Лёши, даже Капищева получают ролик, где она... где её... Слёзы снова навернулись на глаза. Она сжала телефон в кулаке так сильно, что кнопки впились в ладонь.
До десяти оставалось четыре часа.
Четыре часа агонии.
Она провела их в комнате — сидела на краю кровати, обхватив себя руками, раскачивалась вперёд-назад. "Может, уйти? Сказать Беркут? Нет... она не поверит. Она скажет, что я сама виновата. Что я сама позволила. Что я шлюха..." Мысли резали, как ножи. Она ненавидела себя. Ненавидела тело, которое реагировало на воспоминания. Ненавидела Романову. Ненавидела шантажиста. Ненавидела всех. Но больше всего — себя.
В 21:55 она встала.
Надела халат поверх пеньюара — другого выхода не было. Взяла банное полотенце. Тихо вышла в коридор. Дом спал — или делал вид, что спит. Она пробиралась по тёмным ступеням, стараясь не скрипеть половицами, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце колотилось в горле. "Если кто-то увидит... если Беркут... если Романова..." Страх душил. Она дошла до женского туалета — маленькой комнаты с облупившейся краской на дверях. Открыла дверь — внутри пахло сыростью, хлоркой и старым деревом. Свет она не включала — боялась, что кто-то заметит.
Она прикрыла за собой дверь.
Разделась — быстро, дрожащими руками. Халат упал на пол. Пеньюар — следом. Трусиков не было. Она стояла голая, дрожащая, в холодном помещении. Кожа покрылась мурашками — холод пробирал до костей. Она опустилась на колени — плитка обожгла кожу льдом. Взяла полотенце. Но прежде чем завязать глаза, заметила странную дырку в стене — прямо перед ней, на уровне лица. Круглая, аккуратная, размером с кулак. Она шла из мужского туалета. Алёна замерла. "Для подглядывания... они сделали дырку... чтобы смотреть..." Мысль ударила, как пощёчина. Стыд вспыхнул
Похождения бисексуалов-3