Включила ледяную воду — поток ударил в тело, как пощёчина. Алёна вскрикнула от холода — вода обжигала кожу, смывая мочу, рвоту, сперму, слёзы. Беркут держала её за руку, поливая — унизительно, методично, как будто мыла грязную вещь.
— Протрезвели? — спросила Беркут холодно. — Или ещё мало?
— Я... не пила... Маргарита Викторовна... — прошептала Алёна, голос дрожал, горло саднило от члена. — Я не...
Беркут фыркнула:
— Не пили? А что тогда? Сами себя обоссали? Вставайте нормально. Мойтесь.
Она сделала воду теплее, но всё равно контролировала — стояла рядом, смотрела, как ребёнок моется под присмотром.
— Сиськи мойте. Нормально. Не размазывайте.
Алёна послушно водила мочалкой по груди — медленно, дрожащими руками, слёзы текли по щекам.
— Письку мойте. Тщательно.
Алёна опустила мочалку ниже — стыд жёг сильнее холода.
— Повернитесь. Задницу намыливайте.
Алёна повернулась спиной — унижение душило.
Беркут разозлилась:
— Медленнее не можете?! Дайте сюда!
Она выхватила мочалку — жёсткую, грубую — и начала натирать Алёну сама. Болезненно, сильно, остервенело. Алёна вскрикнула — боль пронзила промежность. Беркут заставила её встать раком — прямо в ванне — и тёрла мочалкой от половых губ до ануса — жёстко, безжалостно, как будто сдирала кожу. Алёна кричала — от боли, от унижения, от воспоминаний. Но под болью вдруг вспыхнуло что-то другое — жар, пульсация, волна. Оргазм накрыл внезапно, резко, без предупреждения. Она задрожала всем телом, закусила губу, чтобы не застонать. Скрыла — не хотела, чтобы Беркут увидела.
Беркут фыркнула, бросила мочалку ей в лицо:
— Вставайте. И чтобы завтра были человеком, а не свиньёй.
Она вышла, хлопнув дверью.
Алёна осталась одна — в ванне, мокрая, сломанная, уничтоженная. Слёзы текли по щекам. Она не понимала, что произошло. Не понимала, почему тело кончило от боли, от унижения, от ненависти к самой себе.
13
Романова вошла с спальню бесшумно, закрыла дверь и, не сказав ни слова, стянула с себя футболку и шорты. Осталась в одних трусиках — тонких, чёрных, чуть влажных от дня. Она забралась под одеяло с другой стороны и легла валетом — голова к ногам Алёны, её собственные ступни оказались прямо у лица учительницы.
Алёна не пошевелилась.
Она лежала на боку, спиной к двери, глаза открыты в темноте, дыхание тяжёлое, прерывистое. Горло саднило — каждый глоток отдавался тупой болью, как будто внутри что-то сломалось навсегда. Она пыталась отключиться, но тело дрожало мелко, как будто всё ещё стояло на коленях в туалете.
Романова устроилась молча.
Её ступни легли на подушку — рядом с лицом Алёны. Близко. Тепло от кожи поднималось медленно, почти незаметно. Запах пришёл следом — лёгкий, тёплый, живой: чуть солоноватый пот после дня, крем для ног с ноткой лаванды, естественный запах молодого тела. Не резкий — мягкий, обволакивающий, проникающий в ноздри с каждым вдохом.
Алёна смотрела на ступню в темноте.
Глаза привыкли к полумраку — она видела тонкую кожу на подъёме, лёгкие складочки у основания пальцев, крошечные волоски, блестящие от пота. Пальцы были длинные, ухоженные, ногти аккуратно подпилены. Большой палец чуть подрагивал — едва заметно, как будто в такт дыханию Романовой.
Она не могла отвести взгляд.
Запах усиливался — теплее, ближе, заполнял голову. Алёна пыталась отвернуться, но тело не слушалось. Дыхание участилось. Сердце колотилось. "Не смотри... не дыши... усни..." Но она дышала — глубоко, медленно, впуская запах внутрь. Он проникал в лёгкие, в кровь, в низ живота. Тело вспоминало — утренний туалет, ступню на затылке, член в горле, хруст, боль, оргазм. Между ног снова стало влажно — предательски, против воли. Жар поднимался снизу, пульсировал в клиторе, заставлял бёдра невольно сжиматься.
Первоклассный угодник