свет, я добавил фонарик от телефона для точности. Вколол местный анестетик — лидокаин, пару уколов по краям, чтобы онемело. Она поморщилась, но не пикнула.
— Лежи спокойно, Мэл, — сказал я хрипло. — Это будет больно, несмотря на анестезию. Кровь пойдёт, немного...
Она кивнула, уставившись в потолок, руки растягивали полове губы в стороны.
— Так держи, не отпускай!
Я начал. Сначала антисептик — пропитал марлей, провёл по всей области, чувствуя, как она вздрагивает от холода. Потом в руки лёг скальпель — стерильный, одноразовый. Им я аккуратно иссекал рваные края лоскутков оставшейся плевы, а затем, стягивал соседние хирургической нитью. Кровь выступила не ручьём, но каплями, ярко-алыми, сочилась на салфетки под ней. Они впитывали её быстро, но пятна росли по мере того как все новые и новые края интимной плевы подвергались процедуре. Я собирал их — тонкие, эластичные лоскутки ткани — пинцетом, подтягивал их ближе, а потом прихватывая шовной иглой по живому.
Нить — рассасывающаяся, тонкая, как паутина. Я прихватывал стежками: игла входила в ткань ощутимо, несмотря на анестезию, потом в соседний краешек, и стягивалась узлом. Муторная долгая кропотливая работа, где требовалось минимум четверо рук. Но я умудрялся справляться в две. Мелисса тоже держалась мужественно. Каждый стежок — как укол в живое: она корчилась, бёдра дёргались, но она молчала, кусая губу до крови. Процесс был обратным дефлорации — той, что мы пережили тогда: вместо разрыва — стягивание, вместо порыва страсти — холодная точность и застилающий глаза пот со лба. Но тоже кровавый, болезненный, но с металлическим запахом крови в воздухе, смешанным с антисептиком и её естественным мускусом.
— Ты ощущаешь значимость момента? — прошептала она вдруг, голос надломленный, лицо искажённое гримасой боли, когда я затягивал очередной шов. Она тяжело вздохнула, пальцы на половых губах уже дрожали от напряжения. Я замер на секунду, подняв глаза на сестру.
— Ощущаю, — выдохнул я. — Это как… закрыть дверь, которую мы открыли вместе. Обнуление истории...
Она коротко рассмеялась — хрипло, прерывисто, несмотря на боль.
— Романтик ты мой… Продолжай. Ещё немного — и я снова девственница. Благодаря тебе.
Я продолжил. Ещё несколько стежков — и всё. Стянул края аккуратно, чтобы не было стеноза, но достаточно, чтобы выглядело правдоподобно. Кровь почти перестала, я еще промокнул салфетками, и наглухо затампонировал вход. Она лежала неподвижно, дыша тяжело, ноги всё ещё раздвинуты, но теперь с лёгкой дрожью.
— Всё, — сказал я наконец, снимая перчатки. — Не вставай резко. Отдыхай. Через неделю швы рассосутся. Но секс возможен, не раньше, чем через две.
Она повернула голову, посмотрела на меня — глаза усталые, но довольные.
— Спасибо, братик. Ты мой герой. А теперь… ляг ко мне. Просто полежим.
Я лёг рядом, обнял её осторожно, чувствуя запах крови и жасмина. И подумал: это конец? Или только начало чего-то ещё более запутанного?..
Она прижалась ко мне спиной, положила мою руку себе на живот, чуть ниже повязки — там, где кожа была горячей и гладкой. Минуту мы молчали, слушая только своё дыхание и далёкий шум города за окном.
— Знаешь, — тихо сказала Мелисса, не поворачиваясь, — я всё время думаю… мы ведь любили друг друга! Но как? Как брат с сестрой? Или как любовники?
Я проглотил ком в горле.
— И то, и другое, наверное. Сначала как родственники. А потом… потом всё смешалось. Я не мог разделить.
Она хмыкнула тихо, пальцы её переплелись с моими.
— А я могла. Для меня ты всегда был сначала мальчиком, в которого я влюбилась ещё в тринадцать. А потом уже братом. Запретным фруктом. Самым сладким...
Наташа. Командир.