брала, что хотела, натиском, без пощады... Я замотал головой, пытаясь отвести взгляд.
— Нет, Мел… Нет, я не смогу. И потом… как теперь восстановить то, что давно утеряно?
Но она не слушала. Медленно, дразняще, приподняла подол платья — ткань зашуршала по колготкам. Я смотрел, заворожённый, как появляется ажурный край чулок: чёрный, тонкий, облегающий бёдра, словно вторая кожа. Выше — полупрозрачные трусики с оборками, тоже ажурные, едва скрывающие то, что под ними. Тёмная тень, намёк на влажность...
— Бельё совсем не девственное, — выдохнул я хрипло, голос предательски дрогнул.
Она рассмеялась тихо, гортанно — знакомо до боли.
— Ах, ну это для тебя, братик. Чтобы ты быстрее принял решение. Ползи сюда. Тебе надо всё хорошенько рассмотреть.
Слова ударили, как приказ. Я позабыл обо всём: обидах за ту записку, о беременной Марине дома, о графике дежурств, о морали, что держала меня в узде пять лет. Ноги сами подогнулись, и я опустился на колени перед ней — здесь, в ординаторской, на под-вытертом линолеуме. Руки легли на её колени, раздвинули шире. Она подалась вперёд, приподнявшись чуть, и я припал лицом к тому месту — до одури знакомому по запаху. Горячий, мускусный, с лёгкой солоноватой кислинкой, как тогда, в жару того лета. Трусики сдвинулись в сторону под моими пальцами, и язык сам нашёл путь: медленно, жадно, вдыхая её целиком. Я не мог остановиться. Язык скользил по её складкам — влажным, набухшим, с тем самым вкусом, что въелся в память на годы: запретный, но любимый и самый родной, от которого кровь стучала в висках, а член напрягся до боли. Мелисса выгнулась на стуле, бёдра раздвинулись шире, пальцы в моих волосах сжались, направляя, прижимая глубже. Ординаторская исчезла — остались только её запах, её жар, её тихие, хриплые стоны, что эхом отдавались в голове, как тогда, в том летнем доме.
— Да… вот так, братик… глубже, — выдохнула она, голос надломленный, властный. — Лижи меня, как раньше. Покажи, что помнишь...
Я помнил! Каждую складочку: как её клитор твердел под языком, набухая, пульсируя; как губы раздвигались навстречу, истекая соком, что стекал по подбородку; как внутренняя поверхность бёдер дрожала мелкой дрожью, когда я втягивал его в рот, посасывая ритмично, чередуя с быстрыми, жадными движениями. Руки мои впились в её ягодицы, раздвигая их. Пальцы скользнули назад, к анусу — тугому, сморщенному кольцу. Она любила, когда я касался его кончиком языка. Я лизнул там, круговыми движениями, чувствуя, как она вздрагивает, как тело подаётся навстречу, требуя большего. Она не плохо подготовилась! Неприятного запаха не было совсем...
Сестра стонала громче, не сдерживаясь — плевать на дежурных за дверью, на шаги в коридоре, на всю эту больницу с её стерильностью и правилами. Ноги её в чулках обхватили мою голову, каблуки впились в спину через халат, прижимая ближе. Я добавил пальцы — два, сначала осторожно, потом глубже, изгибая к передней стенке, ища ту точку, что заставляла её извиваться.
"Она нашла её раньше меня, тем летом, заставляя мои пальцы двигаться именно так: быстро, настойчиво, с лёгким давлением".
— Блядь… да, Матвейка… трахай меня пальцами… не останавливайся! — её голос сорвался на всхлип, бёдра задрожали сильнее. Я чувствовал, как она сжимается вокруг пальцев, как влага хлюпает, стекая по запястью, пропитывая ажурные трусики, что болтались теперь на одной лямке. Язык не отрывался от клитора — лизал, кружил, посасывал, чередуя с лёгкими укусами, от которых она дёргалась, впиваясь ногтями мне в затылок.
В голове крутилось всё: Марина дома, с округлившимся животом, ждущая меня с ужином; график операций на завтра; вина, что жгла
3 секунды