изнутри, как кислота. Но тело не слушало — оно знало только её, эту стервочку, что всегда брала верх, что превращала стыд в опьяняющий яд! Я ускорился, пальцы вонзались глубже, язык бил по клитору без пощады и она сломалась...
Оргазм накрыл её сокрушительной волной — тело выгнулось дугой, стул скрипнул, спинка ударилась о стену. Она закричала — коротко, резко, зажимая рот ладонью, но поздно: звук вырвался, эхом отразившись в пустой комнате. Киска сжалась вокруг моих пальцев судорогой, пульсируя, выталкивая сок — горячий, обильный, стекающий по рукам. Бёдра тряслись, мышцы живота сокращались видимыми волнами под платьем, соски проступили сквозь ткань, твёрдые, как камни. Она кончала долго — секунды растянулись в вечность: стоны перешли в хрипы, слёзы потекли по щекам, смешиваясь с потом, а тело билось в конвульсиях, прижимаясь ко мне всем весом.
— Ох… блядь… братик… — прошептала она наконец, обмякнув, когда волны спали.
Пальцы разжались в моих волосах, тело расслабилось, но ноги остались разведёнными, влага блестела на коленях, на чулках. Она посмотрела вниз, на меня — глаза стеклянные, щёки румяные, губы приоткрыты. Улыбка вернулась — порочная, удовлетворённая, как у кошки, что наелась сметаны...
Я поднялся медленно, колени ныли от холодного пола. Лицо всё ещё горело от её жара и вкуса, а в голове стоял туман — густой, пьянящий, от которого она кружилась. Член стоял колом, натягивая ткань брюк до боли. Мелисса, не давая мне опомниться, достала телефон, включила фонарик и направила луч вниз, между своих широко раздвинутых ног. Свет холодно-голубой, почти хирургический, осветил всё в мельчайших деталях. Она чуть приподнялась на стуле, подалась вперёд, чтобы мне было лучше видно.
— Смотри внимательно, — сказала она с лёгкой тревогой в голосе, но с той же властной интонацией. — Получится зашить как было?
Я с трудом оторвался от её запаха, всё ещё висевшего в воздухе и наклонился ближе. Свет падал прямо на горячо любимые, до дрожи знакомые складки. Клитор ещё не опал — набухший, тёмно-розовый, вылизанный мной до синевы, блестящий от слюны и её соков. Малые губы, тонкие, влажные, собрались в два нежных плавника, слегка раздвинутые, обнажая вход. Преддверие влагалища оставалось приоткрытым — тёмное, влажное жерло, которое даже в покое не смыкалось полностью. По краям, жалкие ошмётки былой плевы: тонкие неровные лоскутки, рубцы, пупырышки, всё, что осталось после тех жарких месяцев и, видимо, многих лет после. Я провёл пальцем по краю — осторожно, почти профессионально, — чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения.
— Не знаю, Мэл, — выдохнул я хрипло, пытаясь собраться с мыслями. — Тут почти ничего не осталось. Если сильно стягивать, получится стеноз. Узко будет. И любой доктор всё поймёт... Какой член у твоего жениха? Если слишком большой — может вообще не войти потом.
Сестра сначала замерла, потом расхохоталась — громко, беззаботно, запрокидывая голову. Смех её был тем же: звонким, чуть насмешливым, от которого когда-то у меня мурашки бежали по спине.
— Член? — переспросила она, утирая слёзы от смеха. — А какой у него член?! Кто бы знал!
Она вдруг посерьёзнела, глаза блеснули озорством. Поставила телефон так, чтобы свет падал ровно, и потянулась ко мне руками, к ремню брюк.
— А давай сравним, — прошептала она, уже расстёгивая пряжку. — Покажи мне своего, братик. Я посмотрю, какой размер считается «слишком большим».
Я инстинктивно отступил на шаг, придерживая её руки.
— Нет, Мэл… не сейчас. Я на дежурстве...
Она скривилась — знакомо, с лёгкой досадой и превосходством.
— Можно подумать, врачи не ебут медсестёр, ночи напролёт, — фыркнула она, не отпуская ремень. — Или интернов в
Марина