розыгрыш. Потом начала звонить подругам, одноклассникам, учителям. Голос её срывался, глаза краснели: «За что? Что я сделала не так? Почему она так со мной? С нами со всеми?» Она плакала ночами, сидя на кухне с этой запиской в руках, перечитывая её снова и снова, будто надеялась найти между строк хоть намёк на прощение. Отец молчал. Он, всегда громкий, шутливый, вдруг стал тихим, сгорбленным. Дочка была его слабостью — он носил её на руках до десяти лет, покупал всё, что она попросит взглядом. А теперь ходил по дому, как тень, и только иногда, когда думал, что никто не видит, проводил ладонью по двери, её пустой комнаты.
Я… я переживал по-другому. Мне было двадцать три, я только что перешел на последний курс мед-вуза. Я любил её — сильно, болезненно, тем чувством, которое не умещалось в рамки «брат-сестра». И когда она уехала, не сказав мне ни слова, не попрощавшись, я почувствовал себя брошенным. Как будто меня вычеркнули из её жизни одним движением ручки. Ночами я лежал и думал: почему мне, она не оставила хоть строчку? Почему не позвонила хотя бы однажды?
Раз в месяц приходили короткие сообщения — с разных номеров, всегда одно и то же: «Жива, здорова, всё нормально. Не ищите». Мать читала их вслух, плача от облегчения, отец кивал, сжимая кулаки. Постепенно боль притупилась. Мы научились жить без неё: мать снова улыбалась, отец шутил, я женился на Марине. Время сделало своё — рана затянулась коркой. И вот теперь, спустя пять лет, она стоит передо мной в этой больнице — в дорогом пальто, с идеальной укладкой, с той же улыбкой, будто и не было ничего: ни записки, ни слёз матери, ни молчания отца, ни моей пустоты. ******
Дежурство закончилось в восемь утра. Я сдал смену, переоделся, вышел из больницы в серый декабрьский рассвет. Снег валил крупными хлопьями, город ещё спал, только снегоуборочные машины урчали где-то вдали. Я сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на запотевшее стекло.
В голове крутился один и тот же вопрос: идти к ней или нет. Послать всё к черту, как она когда-то послала нас всех — маму с её слезами, отца с его молчаливой болью, меня с моим разбитым сердцем... Просто заблокировать номер и забыть. Но каждый раз, когда я почти решался, перед глазами вставала она вчерашняя: раздвинутые ноги, свет фонарика, влажные складки, её запах на моих губах. И я понимал, что не смогу!
Дома было тепло, пахло свежим кофе и сном. Марина встретила меня в коридоре, в мягкой фланелевой пижаме. Волосы растрёпаны, живот уже заметно округлился под тканью. Она обняла меня, прижалась всем телом и я почувствовал, как усталость и напряжение ночи отступают под её теплом.
— Ты устал, да? — прошептала Марина мне в шею, её горячее дыхание обожгло кожу. — Иди ко мне.
Она взяла меня за руку и потянула в спальню, не включая свет. В комнате было темно, только слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Мы легли под тяжёлое одеяло, и она сразу прильнула ко мне — всем телом, мягко, ласково, как всегда. Её грудь, полнее и тяжелее из-за беременности, прижалась к моей груди, соски уже твёрдые, трущиеся сквозь ткань пижамы. Руки её медленно скользили по моей спине под рубашкой, пальцы нежно массировали затёкшие мышцы. Губы нашли мои — поцелуй был долгим, влажным. Язык её ласково обвёл мои губы, вошёл глубже, переплетаясь с моим. Я ответил, обнимая её крепче, чувствуя, как её живот, округлый и тёплый,
Вольные упражнения с клизмой