мог вспомнить, как называется это действие. «Покрыть? Нет. Прикрыть? Тоже нет. Закрыть? Да ёб твою мать, как же говорится-то в таких случаях по-русски!»
Он вновь грузно упал на стул, достал телефон и начал искать, введя подрагивавшим пальцем слово «аудияло». Однако в ответ ему раскрылись сотни предложений купить разнообразные постельные принадлежности. Все эти простыни и одеяла будто закружились вокруг него, и он плюнул на этот танец семи покрывал, махнул рукой на свою неграмотность, отложил телефон, встал и укрыл Сашу. Разделся, взбил несколько подушек и лёг в постель, прислонившись к ним спиной. Как только он закрыл глаза, он вновь очутился посреди гор и всю ночь штурмовал вращающиеся чеченские селения, пробираясь по узким кривым улочкам то в пешем порядке, то на боевой машине пехоты.
Проснулся Владимир Всеволодович как обычно. С неудовольствием осознал себя в чужом солнечном мире, наполненном щёлканьем соловьёв из ближнего сада. Он морщась побрёл на кухню, открывал наугад шкафчики и вдруг обнаружил банку с солёными огурцами.
— Саша, спаситель, - простонал он, открутив крышку и жадно выпив весь рассол.
Потом включил над собой холодную воду в душе и вышел из ванной с ужасными кругами под глазами, но твёрдым шагом. Увидел в коридоре Сашу в одних трусах, услышал его голос:
— Владимир, чур я следующий после тебя в ванную!
И в душе у него затеплилось, разгорелось, а сердце начало таять.
— Конечно, боец!
И день сразу построился, подровнялся и отправился своим привычным маршем в колонне таких же подтянутых и пригожих дней.
Однажды вечером, когда так приятно помечтать и отдаться задушевной беседе, посумерничать, хотя бы и посреди белых ночей, Владимир Всеволодович и Саша лежали обнявшись на софе. Они поужинали и выпили чаю, переделали все дела и теперь разговаривали в какой-то сладкой дремоте.
— Смотри, Мир, если прищуриться, то все предметы становятся зыбкими, особенно по краям, - говорил нараспев Саша, - Как будто они из сахара и их бросили в чай, и они начинают по краям растворяться, мерцают. И тогда можно вообразить себе на этих краях какие-нибудь загадочные фигурки.
Владимир Всеволодович похолодел.
— Вспышки в глазах видишь? Зрение суживается?
— Нет, - удивлённо отозвался Саша, - Почему ты спрашиваешь? Из-за моих глаз? Из-за операции? Нет, я здоров. Я и в детстве такой сахар воображал себе, задолго до аварии ещё.
— Точно? — переспросил Владимир и пощупал Саше лоб, нет ли температуры.
Саша стал смеяться, сгибаясь и колотя Владимира кулаками.
— Ты как не был маленьким никогда! У детей всегда такие фантазии, ты не знал?
Он смолк и продолжил таким голосом и тоном, каким в пионерлагерях рассказывают ночью страшные истории:
— Ну вот, и в детстве я видел на этих границах бытия разные фигурки. Например, в сумерках я был уверен, что по периметру нашего шкафа бегают крохотные человечки. Я даже нарочно щурился, чтобы эти человечки стали ещё более настоящими и подвижными. Мне удавалось разглядеть их в мельчайших подробностях, как если бы они были одеты по средневековой европейской моде и носили колготки и камзолы. Впрочем, так выглядели иллюстрации в моих детских книжках, теперь-то я это понимаю. Волшебство детства улетучилось.
«А у меня и подавно», думал Владимир, силясь вспомнить тоже какое-нибудь чудо из детства, и не мог. «Ну, ничего не поделаешь, я уж старик. Зато я несу ответственность за него.»
— А сейчас нравится тебе твоя работа? — спросил он Сашу.
— Да, - сразу сказал Саша.
— Нравится в понятийном смысле или в физиологическом? — сказал Владимир почему-то, вспомнив байки военврача Пятерикова про гормоны счастья.
— Мне нравится ходить, - ответил Саша. — И всегда нравилось.
Традиционный заплыв