вспышки в глазах. Мерцание, помехи, сужение зрения, вообще всё необычное. Ноги в руки и на операцию сразу. Давай, что ли, водки выпьем, утомил ты меня. — улыбнулся Глеб.
Владимир вытащил из сумки бутылку, которая сразу же запотела.
— Ого! — дотронулся до холодного стекла военврач. — Но не здесь; пошли, покажу тебе нашу автоматику и приборы. А! За закуской надо мне послать.
Они пошли в самый конец коридора, где за поворотом Глеб открыл ключом дверь, за которой и правда стояли упакованные приборы, загораживая просторное помещение.
Они сидели на ящиках, и врач разливал по гранёным стаканам водку, когда в дверь постучали. Владимир вопросительно уставился на Глеба, готовый к самым безбашенным деяниям от мгновенного проглатывания водки и упрятывания стаканов и бутылки с выпрыгиванием в окно до молодцеватого доклада министру обороны. Но Глеб, укоризненно посмотрев, открыл дверь и впустил лейтенанта медицинской службы с судками в руках.
Тот как ни в чём не бывало поставил кастрюльки на самый высокий ящик, безучастно произнёс «здравия желаю, товарищ подполковник, разрешите присутствовать?» и ответил на несколько вопросов майора, после чего предупредительно повернулся к Владимиру.
— Спасибо Вам, товарищ лейтенант, можете идти, - сказал тогда Владимир Всеволодович.
— Ух, Володя, что за уху тут готовят, ты себе представить не можешь в своём штабе! — восклицал Глеб, шаркая ложкой по судку и с наслаждением проглатывая ослепительно-белую рыбью плоть.
Владимир тоже подвинул себе кастрюлю и, отведав навар, понял, что съест её всю. Потом вспомнил, что Глеб всегда отличался прирождённой крестьянской деликатностью, и потому распитие следовало брать в свои руки. Владимир поднял стакан. Глеб ждал и смотрел на него. Владимир сказал:
— За себя и за того парня!
Они выпили, стали нюхать хлеб. Ополовинили уху. Владимир думал, что если пообедать, да погулять по лесу, с одним стаканом водки внутри вполне можно потом и за руль сесть, но Глеб уверенно разлил по второй. Владимир поколебавшись согласился, потому что внешний мир не имел для него такого значения, какой имел мир, прожитый некогда в далёких горах вместе с Глебом и Алексеем, а также с теми, кто навечно выбыл из списков канцелярий земных штабов.
Военврач, привыкший потчевать компанию удивительными фактами из жизни человеческого организма, рассказывал про гормоны радости.
— Вот такая болезнь, скажем, как подагра. Избыток, я извиняюсь, мочевой кислоты в организме. Сбой такой. И вот в теле накапливаются соли этой кислоты, и эти места, обычно суставы либо на самом краю конечностей, пальцы ног, скажем, - болят. Регулярно происходит приступ, несколько дней продолжается очень сильная боль в пальце, потом исчезает до следующего приступа. Обезболивающего до сих пор не изобрели, лекарства без побочного эффекта - тоже. Диета только, но мало помогает, откровенно говоря. Так вот, словно некой компенсацией этих жестоких неудобств природа даровала подагрикам постоянное наслаждение. Мочевая кислота в крови чрезвычайно похожа по структуре на опиум. И действует на человека соответственно.
Он опрокинул себе в рот стакан и не пьянея продолжил:
— Или вот вбрасывается у нас в кровь дофамин, когда мы испытываем боль. Природный механизм, природное обезболивающее. Однако у некоторых это вбрасывание претерпевает сбой, и дофамин попадает в кровь, во-первых, чрезвычайно легко, а во-вторых, в гораздо больших количествах. На этом эффекте основан БДСМ, кстати. Ну, садо-мазохизм. Мы их за извращенцев держим, а они по-другому и жить не умеют, не могут отказаться от того, чтобы испытывать боль, потому что это им и доставляет полнейшее удовлетворение. Зачем им алкоголь или там наркотики, если у них в организме и так постоянная естественная пьянка?
Владимир двинул по полу ногой, задел сумку и вспомнил про курицу,
Жаркая ночка.