Нет, наоборот, - промолвил Саша и подумал, «если Мир спросит, не обижают ли меня там девушки, я не признаюсь. Это мои неприятности, нечего ему знать.»
— А не думал образование получить?
— Да не знаю. Так-то я сейчас делаю то, что мне приносит удовольствие. А что я в институте буду ещё испытывать?
— А тебя привлекают какие-нибудь области?
— Какие ещё области? — уставился Саша на Владимира Всеволодовича.
— Ну, области человеческой деятельности. Одни, скажем, гуманитарии, а другие — технари. Рисовать не тянет?
— Рисовать! — Саша задумался. — Да не очень. Знаешь, мне вообще трудно понять свои собственные желания. Видимо, воспитание такое, родительское доминантное. Никак повзрослеть не могу.
— А на сцене ты себя не видишь?
— Да нет, - ответил Саша, поразмыслив. — А почему ты про сцену?
— Ну, Саша, ты так лихо в женское преображаешься, - сказал Владимир Всеволодович, поправляя на сашином загорелом бедре задравшуюся юбку, и тотчас понял, что под нею у мальчика ничего нет.
Его бросило в жар, хуй тяжело налился кровью, и он уже не вполне воспринимал доводы Саши, который азартно доказывал как дважды два, что женской одежды, в сущности, нет, а есть только одежда, которая подчёркивает в человеке те или иные свойства личности, тот или иной характер, и одни люди одеваются более строго, и называют себя мужчинами, а другие люди одеваются так, чтоб показать свою подчинённость, открытость и красоту, и называются при этом женщинами, но что если вдруг есть женщины со строгим характером и мужчины с открытостью и красотой, и тогда одежда...
Владимир сграбастал Сашу и крепко поцеловал. Саша поначалу требовательно мычал и отпихивался, всё ещё надеясь на победу в диспуте, но поневоле движения его стали мягче, уступчивей и грациозней. Владимир ослабил хватку, подцепил тугой бескосточковый лиф мальчика, сдвинул его кверху, обнажив плоские грудки со вставшими сосками, склонился их целовать. Саша выгнулся дугой, его писька набухла и вмиг взметнула лёгкую ткань юбки.
Владимир схватил Сашу за лодыжки, развернул к себе и, сдерживая себя, приспустив свои трусы, неспешно вошёл, задвигался, затем навалился, стирая мальчику слёзы ладонью. Саша с восторгом терпел на себе огромный вес, то пылко обнимая Владимира за шею, то царапая его необъятную спину своими лакированными ноготками, и долго содрогался от сладостных ударов, охрипнув от криков и болтая широко разведёнными ногами в воздухе.
Они кончили, и Саша, чтобы дать Владимиру отдышаться, лежал неподвижно на его плече и не обнимал его, а только целовал в ухо.
Наконец Саша севшим голосом прошептал:
— А ты сам почему в военные пошёл, Мир?
Владимир вспомнил, как в десятом классе военрук подсел к нему в актовом зале и спросил, куда он собирается поступать после школы. В зал заходили и рассаживались старшеклассники на собрание школьного актива. Десятиклассник Володя совсем не думал об офицерской службе, дисциплина казалась ему чем-то скучным и докучливым. Из вежливости он отвечал военруку, отставному майору, общими фразами, и вдруг тот при всех обнял Володю за шею и ласкал его, почёсывая затылок и перебирая ему волосы, как будто это было само собой разумеющееся занятие.
Крепко удерживая его за шею и лаская, он предложил Владимиру поступать в военное училище. Старшеклассник к этому моменту уже совсем поплыл, сильно опьянев от ласк; испугавшись, что он кончит под рукой военрука прямо здесь, при всех, он, подобно девушке, которую уговорили, покраснел и неожиданно для самого себя прошептал «да».
Позже Владимир, придя в себя, не мог понять, как оказалось возможным столь сильное воздействие на него. Но он был и заинтригован: что это за армия такая таинственная, где людей не заставляют,
Боль