жеманно сказала Катя, — тут так жарко, я вся вспотела в этом платье...
— Ну, так сними его! — Лариса с удовольствием отметила, что они с дочерью действуют слаженно. — А ты, негодник, ложись сюда, — она показала на широкую лавку.
Оставшись в лифчике и стрингах, Катя повернулась к брату спиной и, лукаво глядя на мать, провела ладонью по животу.
Лариса сильно втянула губы, чтобы не рассмеяться, и сложила ремень вдвое. Мальчик лежал, уткнувшись лицом в полотенце. Он понимал, что виноват, что оскорбил их женскую стыдливость, и заслужил наказание.
— Мам, тебе тоже не жарко? Разденься. Дай я помогу.
С помощью дочери Лариса сняла блузку, оставаясь в одном кружевном белье.
— Подумать только! — с пафосом продолжала Лариса. — Женщины для него — просто объект для грязных фантазий! Ему кажется, что женское тело существует только для его утех!
— Возмутительно! — поддакнула Катя, показывая матери одобрительный жест большим пальцем.
— Какая мерзость! Я себя чувствую оскверненной. Я даже смотреть на него не хочу.
Лариса прицелилась и швырнула свернутый ремень на спину Сергея. Тот вздрогнул.
— Не надо, мам, не уходи! — вступила Катя. — Сережа еще исправится, если мы будем его строго воспитывать.
— Ты думаешь?
— Конечно. Серёж, ну скажи хоть что-нибудь!
— Что он там бубнит?
— Говорит, что виноват и заслужил порку. Да, Сережа? Кивни, если я права.
И обе, поджав губы, едва не засмеялись, потому что мальчик отчаянно закивал.
— Мам, мы же его любим и должны помочь. Ну, не расстраивайся так. Я тебя понимаю, тебе противно, но нельзя опускать руки.
— Ладно, — сдалась Лариса. — Хорошо, что ты у меня такая умница.
— И Сережа хороший, просто дурное влияние. Хочешь, я начну?
— Да, начни ты, — жалобно вздохнула Лариса. — У меня от расстройства даже руки дрожат.
И Катя, прикусив губу, взяла ремень и, размахнувшись, хлестнула брата по голым ягодицам.
— Сильнее! — подбадривала ее Лариса. — Чтобы запомнил, чтобы в будущем даже мысли такой не было — смотреть на женщину как на кусок мяса!
— У меня рука устала, — надув губки, пожаловалась Катя и отвела мать в угол. — Мам, я, по-моему, редкая стерва. Два года брата не видела, и вместо «здравствуй» сразу ремнем.
— Ты же понимаешь, как это важно для его же будущего, — успокоила ее Лариса и ободряюще кивнула.
— Сережа, — наклонилась Катя ангельским голоском, — ты на нас не обижаешься? Мы же из любви, правда, мам?
Мальчик не ответил.
— Какое наглое хамство — обижаться на мать и сестру после того, как оскорбил нас!
Катя хлестнула его еще раз.
— Но наш Сережа так больше не думает, правда?
Тот закивал, и она ударила снова.
— Что? Я не расслышала, — пропела сестра.
— Нет, — всхлипнул он.
Приседая в такт ударам, Катя продолжала сладкоголосый допрос.
— Скажи громко. И не думаешь так больше?
— Нет... не думаю...
— И не обижаешься, что мы тебя воспитываем?
Лариса нарочно громко фыркнула, и Сергей поспешно выдавил:
— Нет, не обижаюсь.
— Молодец, — похвалила Катя, хлестнула в последний раз и протянула ремень матери. — Теперь ты. А то он, кажется, все-таки на меня обиделся.
— Нет! — крикнул мальчик в полотенце. — Не обиделся!
Лариса принялась лупить сына, а Катя одобрительно кивала: мать орудовала ремнем с явным навыком, добиваясь максимального эффекта. От каждого удара Сергей взвизгивал и подскакивал.
— Будешь еще похабное читать? И руками себя теребить? — перевела дух Лариса и подмигнула дочери.
— Отвечай быстрее!
— Нет... не буду...
— И попроси прощения.
— Простите, пожалуйста... я больше не буду...
— Надеюсь, — Лариса провела ладонью по горящим ягодицам сына, отчего он весь
Кинотеатр