с прошлого раза тело помнило эту позицию. Помнило и нечто другое — странное, смущающее его до глубины души.
— Цель сегодняшней процедуры — закрепление дисциплины и напоминание о субординации, — озвучила Лариса, словно зачитывая методичку. — Повторенье — мать ученья. Особенно для мужского пола, склонного к забывчивости.
Первый удар розги со свистом рассек воздух и обжёг кожу. Сергей вздрогнул, сжав зубы. Боль была острой, чистой, лишённой приглушающей амортизации ремня.
— Раз, — отсчитала Катя холодно.
Второй удар лёг параллельно первому. Жар растекался волнами. Третий, четвёртый... Катя работала методично, без спешки, следя, чтобы полосы ложились ровно, не пересекаясь. Каждый удар отзывался не только жгучей болью, но и странным, нарастающим внутри теплом, пульсацией в самой глубине живота. Стыд от этой физиологической реакции был едва ли не сильнее стыда от самой порки.
— Кажется, наш воспитанник что-то скрывает, — вдруг заметила Лариса, и в её голосе зазвучала лёгкая, хитрая нотка. Она встала и сделала несколько шагов, чтобы лучше видеть. — Катюш, взгляни.
Катя прервалась, наклонилась, и её брови поползли вверх. На её губах появилась та же понимающая, торжествующая улыбка, что и у матери.
— О-хо-хо, — протянула она. — Ну надо же. А мы-то думали, наказываем. А он, оказывается... получает удовольствие. Какой испорченный мальчишка.
Сергей закрыл глаза, желая провалиться сквозь землю. Но тело, предательски возбуждённое от смеси боли, унижения и самого ритуала подчинения, выдавало его с головой.
— Это... интересно, — задумчиво произнесла Лариса. В её глазах вспыхнул азарт первооткрывателя. — Очень интересно. Значит, наш метод воздействия на психику оказался точнее, чем мы предполагали. Он не просто принимает наказание... он его жаждет на каком-то глубоком уровне. Продолжай, дочка. Теперь у нас есть важная обратная связь.
Удары возобновились, но теперь в них появилась новая, изощрённая компонента. Катя била не просто сильно, а выверенно, чередуя силу, попадая точно в самые чувствительные места, задерживая прут на коже в конце удара. Каждое движение было призвано не просто причинить боль, а усилить то самое, смущающее его возбуждение. Лариса комментировала, как тренер на соревнованиях:
— Видишь, как подрагивает? От унижения. От осознания своей полной зависимости. Это и есть момент истинного слома воли. Именно здесь закладывается правильное отношение.
Когда счёт перевалил за тридцать пять и ягодицы Сергея горели сплошным огненным ковром, Катя остановилась, слегка запыхавшись.
— Думаю, достаточно для первого сеанса с новым инструментом, — сказала она, откладывая розгу. — Встань. Повернись к нам.
Сергей с трудом разогнулся. Лицо его было мокрым от слёз и пота, но в глазах, помимо боли и стыда, читалась какая-то искренняя покорность. И его физиологическая реакция никуда не делась, лишь подчёркивая всю глубину его «падения».
— Ну что? — мягко спросила Лариса. — Есть что сказать своим хозяйкам?
Он не заставил себя ждать. Без намёка на принуждение, ещё не остывший от боли, Сергей опустился на колени и пополз к ним. Сначала к Кате. Он наклонился и прижался губами к её узкой, изящной лодочке из лакированной кожи, потом к голой щиколотке выше. Его горячие губы обожгли её кожу.
— Спасибо... Хозяйка Катя... за науку... — его голос был хриплым, но в нём не было ни капли издевки или сопротивления. Была лишь странная, искренняя благодарность раба, принявшего свою участь.
Затем он переполз к матери и повторил тот же ритуал, целуя её домашние туфли, а затем и её ступню.
— Спасибо... мама... что воспитываете... — он выдохнул, и его плечи задрожали от сдерживаемых рыданий облегчения и окончательного крушения всех прежних барьеров.
Лариса и Катя переглянулись над его склонённой головой. В их взгляде не было уже того сдерживаемого смеха,
Просто сон в зимнюю ночь