Сергей взял в руки тёплую ещё от ноги матери туфлю. Запах кожи, духов и чего-то неуловимо женского ударил ему в нос.
— Вторая твоя обязанность — стирка. Но не в машинке. Наше нижнее белье, чулки, колготки и носки слишком деликатны для грубой техники. Ты будешь стирать их вручную. В тазу с тёплой водой. И стоя на коленках. Это будет твоим ежедневным ритуалом, напоминанием о смирении и почтении к предметам женского гардероба.
Катя томно потянулась и сбросила с ноги шелковый носочек, скатав его в небрежный комочек.
— На, можешь начать прямо сейчас. — Она бросила носок ему в колени. — В ванной под раковиной стоит таз. Принеси его сюда, налей теплой воды. И не вздумай плескать на пол.
Сергей, краснея до корней волос, выполнил приказ. Тазик, наполненный водой, он поставил на пол в центре гостиной. Колени снова уткнулись в ковёр.
— Отлично, — одобрила Лариса. — Стирай. И запомни: каждый предмет нужно прополоскать три раза, пока вода не станет абсолютно чистой. И отжимать аккуратно, не рви.
Он погрузил тонкий шелк Катиного носка в воду. Тёплая жидкость обволокла пальцы. Через несколько минут Лариса протянула ему свою, совсем крохотную, кружевные трусики, только что снятые.
— И это тоже. Поспеши, уже поздно.Работая руками в тазу, Сергей чувствовал на себе пристальные, оценивающие взгляды обеих женщин. Они не издевались сейчас открыто, просто наблюдали — с холодным, хозяйским интересом. В этом молчаливом наблюдении было что-то более страшное, чем смех. Это была констатация факта: он больше не равный член семьи. Он — слуга, воспитуемый, объект для воспитания.
— Не копайся, — мягко, но твердо сказала Катя. — После стирки развесишь всё сушиться. А завтра с утра первым делом — проверишь обувь в прихожей. Понятно?
— Понятно, — ответил он, глядя на круги, расходящиеся по воде от его движений.
— «Понятно, хозяйка», — поправила Лариса, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то нового, властного и окончательного. — Или «понятно, мама». Выбирай. Но обращение должно отражать суть.
Сергей замер на мгновение, чувствуя, как последние остатки прежнего мира рушатся.
— Понятно, мама, — тихо сказал он.
— Хороший мальчик, — Лариса Дмитриевна одобрительно кивнула и обменялась с дочерью быстрым, понимающим взглядом.
План работал. Первый, самый трудный шаг был сделан. Мальчик сломлен и принял новые правила игры. Теперь можно было двигаться дальше, постепенно закручивая гайки и формируя из него того, кого они хотели видеть: послушного, услужливого, безоговорочно признающего их власть. А волнующее, щекочущее нервы чувство контроля лишь крепло, согревая их изнутри куда сильнее, чем самый крепкий чай.
Стирка в тот вечер заняла больше часа. А когда Сергей, уставший и притихший, наконец поднялся с колен, ему велели приготовить им обоим на ночь какао и принести в спальни. И сделать это бесшумно, чтобы не нарушать покой хозяек.
***
Ровно в шесть вечера следующей субботы Сергей, как и было приказано, стоял в центре гостиной. Он знал расписание наизусть: с утра — полировка всех пар обуви, днём — ручная стирка накопившихся за неделю шелков и кружев, а теперь... «профилактика».
На массивном дубовом столе, который обычно использовался для сервировки праздничного ужина, теперь лежали три длинных, гибких, отмокших в воде прута. Рядом стояла Катя, одетая в строгий, почти офицерский, лаконичный чёрный костюм с юбкой-карандаш. Лариса Дмитриевна восседала в своём кресле-троне, наблюдая за процессом с видом научного экспериментатора.
— Ну-с, — начала Катя, неспешно выбирая прут и проверяя его свист в воздухе. — Подойди. Становись в позу.
Сергей молча подошёл к краю стола, наклонился и уткнулся лицом в полированную древесину, инстинктивно подставив ягодицы. Ещё
Мужчина и женщина