смысл жизни. Что будет со мной, если какая-то прошмандовка его уведет?
— Ну что ж, Василек. В таком случае у меня для тебя приятный сюрприз, - злорадно усмехнулся Николаич. – Думаю, тебя накрывает сильнейшая ревность, когда он обнимается, целуется или трахается со сверстницами. Со сторонними девчонками.
— Накрывает, - подтвердила Василиса.
— Когда его стручок ублажает чужую киску. Когда его губы ласкают чужие груди. Когда его руки держат в объятиях кого-то еще.
Василиса зашипела от раздражения и злобы.
— А знаешь почему? – Николаич сделал театральную паузу. – Потому что в объятиях своего идеального мужчины ты хотела бы оказаться сама! Согласна? – ему доставляло удовольствие искушать Василису, скованную властью его гипноза.
— Согласна! – воскликнула она.
— Ты хочешь, чтобы твою грудь ласкали его губы.
— Хочу! – ведьма заерзала на своем стуле.
— Хочешь почувствовать его стручок внутри себя.
— Даааа! – томным голосом простонала она.
Тогда Николаич обратился к Роману, который все это время сидел загипнотизированный в ванной:
— Рома, мама пришла!
Именно эту команду Рома ждал, чтобы выйти из ванной и присоединиться к ним.
Около трех часов назад, как только Николаичу удалось преодолеть силу ее гипноза, он, зная от Любы ее адрес, наведался в гости. На пороге его встретил Рома. Николаич представился лечащим врачом его матери и убедил мальчишку побеседовать тет-а-тет, пока она не вернулась из магазина. Ромашка здорово перепугался за свою мать и, хотя он, очевидно, собирался отправиться на свидание с Любовью, до которой с самого утра не мог ни дописаться, ни дозвониться, согласился выслушать врача. По его внушаемости Николаич понял, что мальчишка часто подвергался ментальному воздействию. Мать, беседуя с ним, то и дело подключала свою ведьминскую энергию. Поэтому погрузить его в транс было проще простого. Сначала они уселись напротив друг друга за журнальным столиком и начали доверительную беседу, а уже через минуту Ромашка сидел, скованный гипнозом, и разбалтывал все мамкины секреты. До ее возвращения у Николаича хватило времени покопаться в его мозгах, закоулках памяти, а также исследовать квартиру, рассмотреть фотоальбомы и даже вломиться в ее мастерскую.
Мужики верно думали, что она хранит там соленья всякие да старые вещи, уединяется, чтобы собраться с мыслями, и занимается живописью. А потому никогда и не заходили внутрь. Однако, там-куда-нельзя-заходить Василиса хранила различные корешки, порошки, травы и целый стеллаж законсервированных растений и животных внутренностей. Там же она обустроила и свою ведьминскую библиотеку, и рабочий стол, испещренный рунами и формулами. На стене он увидел фотографии ее жертв, на которых она накладывала сглазы и порчу. Среди них он нашел черно-белый снимок юной восьмиклассницы в школьной форме с белокурыми косичками и милым личиком. Он догадался, что звали восьмиклассницу Любкой Абрикосовой. Теперь ее фото, некогда подаренное Мише, было пригвождено к ритуальной доске, а вместо глаз выколотые дыры. Были на доске и черно-белые фотокарточки, и вполне цветные фотографии. Была там и его нимфоманка, и он сам. Злой на ведьму, он сорвал все фотографии, разорвал на мелкие кусочки и собирался поджечь. Однако, с этим пришлось повременить. Вернувшись к Роману, он дал мальчишке установку закрыться в ванной, как только мать вернется, и дожидаться там его команды.
И вот, наконец, все были в сборе: Василиса безвольно сидит в кресле, а ее сын покорно стоит у журнального столика. Николаич установил смартфон Ромашки на трипод, чтобы увековечить ту участь, которую он их семейке уготовил.
— Василек, — обратился он. — Встань и подойди к своему горячо любимому сыну. Прижми его к своей материнской груди и поцелуй. Сначала нежно в щеку. Затем ближе к губам. Наконец, поцелуй его
Французская Ривьера. (Встреча с Мари.)