Максим тяжело сглотнул, но не удивился. Да, в этом доме ничего не происходило без её ведома. Она знала всё. Знала не только про отца с Ниной, но и про чердак. Разгружая позже тяжёлые ящики с бутылками и расставляя их в кладовой, он почувствовал, как откуда-то из глубин поднимается новая, незнакомая волна отчаянной смелости, какой ему раньше за собой замечать не приходилось. Когда водитель грузовика отошёл в сторону подписывать накладные, Максим не сдержался и озвучил вопрос, который давно не давал ему покоя.
— Если им можно, - выдохнул он так тихо, что едва сам себя услышал, - то почему мне с тобой нельзя?
Пересчитывая коробки сока, мама поправила выбившуюся прядь волос, а потом посмотрела на него с той самой искрой, которая всегда заставляла мужиков в станице оборачиваться ей вслед.
— Кто сказал, что нельзя? - её голос прозвучал без единой нотки укора или насмешки. - Просто всему своё время, мой милый. Всему своё время.
По небу гуляли беспокойные тучи, тёплый порывистый ветер колыхал занавески. В комнате пахло надвигающимся дождем и запретной близостью. Нина сидела на кровати, задумчиво поглаживая кончик тугой косы. По телу разливалась сладкая нега, на душе не было ни тяжести, ни стыда. Напротив, каждый раз она чувствовала удивительную лёгкость, будто сбрасывала тесный, давящий корсет. Мама была права: ничего греховного в этом нет. Это не измена, не нарушение обещаний верности. В их краях, в станицах и глухих хуторах, затерянных среди бескрайних полей и лесополос, на такие вещи испокон веков смотрели проще. Свой не обидит и не разнесёт дурную славу. Свой - значит надёжный. Она вспомнила рассказы о Наде, старшей сестре Ильи: та годами спала со своим отцом под молчаливое одобрение матери, и ничего, вышла замуж, уехала в город, живёт теперь припеваючи. В этом была какая-то особая, почвенная правда: семья должна держаться друг друга, во всём помогая и выручая.
Нина поднялась, подошла к зеркалу и распустила косу. Тёмные волосы волной рассыпались по плечам. Глядя на своё отражение, она коснулась губ, всё ещё хранивших солоноватый вкус и жар отцовской плоти, улыбнулась и довольно прикрыла глаза. Теперь ей в полной мере известно, каково это - подчинять. Заставить крепкого, сурового мужчину стонать от удовольствия. Это открытие с каждым днём придавало всё больше уверенности, превращая её из несмышлёной девчонки в женщину, знающую себе цену. После того первого, самого волнительного раза, отец приходил к ней каждую неделю, но никогда не настаивал, не давил. Стоял в дверях, нерешительно заводил отстранённые разговоры, будто готовый сразу уйти, если поймёт, что она не в настроении. Нина всегда была в настроении и всегда хотела. Закрывала дверь на ключ, усаживала отца на кровать, раздевалась, даря ему возможность полюбоваться собой, и приступала к делу. Ей нравилось принимать в рот его большой, покрытый плотными венами член и щекотать языком твёрдую вершину. Иногда она распалялась так сильно, что незаметно опускала руку и касалась себя между ног, поглаживая пылающие складки или проникая пальцем в сжимающиеся глубины.
Эта близость нужна была им обоим. Её тело, давно созревшее и налившееся желанием, требовало своего, а непонятные, давно устаревшие предрассудки родителей и Ильи, что девица должна хранить "чистоту" до свадьбы, только раздражали. Сам-то жених ждать не желал, задолго до службы наведываясь в Заречное, чтобы воспользоваться услугами продажных женщин, и даже хвастался этим, а её до определенного момента заставлял томиться, утешая себя рукой или свёрнутым в тугой ком одеялом. Ей давно хотелось большего. Нина ждала, что однажды отец захочет
Пьяница