секунду, Максим приник к краю провала и свесился так сильно, что едва не сверзился вниз. Неловко дёрнувшись, он задел ногой старую жестяную банку из-под гвоздей, стоявшую на полке. Громкий, сухой, раскатистый звук остался незамеченным. Они были слишком поглощены друг другом, слишком увлечены своим греховным делом, чтобы отвлекаться на посторонние шумы.
Взволнованный до предела, удивления Максим не испытал. В станице отец не только глава семьи, но и безусловный хозяин, а его желание - закон. После школы, расставляя товары в лавке, он не раз слышал колкие сплетни, которыми женщины делились с его матерью, кивая в сторону то одного, то другого дома. Например, говорили про Константина Аркадьевича - отца Ильи. Шёпотом передавали, будто его старшая дочь Надя едва ли не каждую ночь согревает ему постель, причём иногда и жена вместе с ними забавляется. Максим склонен был этому поверить, так как однажды собственными глазами видел их у колодца. Константин Аркадьевич тогда, оглянувшись, небрежно запустил свою огромную ладонь под юбку девицы, пока та наклонялась за ведром. Она не отпрянула, наоборот, вся изогнулась, как ива под порывом ветра, закинула голову и раскрыла рот, а по её лицу разлился такой густой, томный румянец, что у него ёкнуло где-то глубоко внутри. Чем резче и настойчивее становились ласки мужчины, тем сильнее Надя прижималась к нему, издавая тихие, прерывистые звуки, пока наконец не обмякла вся, повиснув у него на руке.
Так что удивляться тому, что и его отец предъявил свои права на Нину, не стоило. Таков порядок вещей. Ревновала ли из-за этого мать? Максим даже не задавался этим вопросом. В их доме ничего, абсолютно ничего, не происходило без её ведома и молчаливого одобрения.
Наконец послышались долгожданные шаги. Ровные, лёгкие. Выбросив из головы лишние мысли, он затаил дыхание, превратившись в один большой, чуткий слух. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Мама вышла на берег, гордая и недосягаемая, так непохожая на худых, угловатых девчонок из класса. Даже Нина, которой уже исполнилось девятнадцать, казалась на её фоне лишь недозрелой ягодкой. Когда она сняла халат, а потом и сорочку, Максим припал к земле, глядя в щель между ветками и ожидая главного момента. Наконец мама завела руки за спину и расстегнула лифчик. Он подсматривал за ней уже много месяцев и давно запомнил каждую линию её тела наизусть, но всё равно каждый раз это зрелище вызывало в нём столь сокрушительный восторг, что по спине пробегали мурашки.
Максим втайне мечтал, что однажды мама решит поплавать голышом и снимет не только лифчик, но и трусы. Там находилось то, что волновало сильнее всего - сокровенная тайна, воплощение всего женского, запретного и бесконечно притягательного. В прошлый четверг, когда Нина впервые разделась перед отцом, ему представился случай разглядеть украдкой её небольшие, но круглые грудки с коричневыми сосками, тёмными и твёрдыми, как спелые лесные орехи, и густой клин волос на лобке. Свешиваясь с чердака, Максим видел всё вверх ногами, но даже несмотря на это, впечатлился настолько, что у него до сих пор приятно сводило живот от воспоминаний. Теперь ему было вдвойне любопытней: а как там, у мамы? Много ли там волос? Какого они цвета? Рыжие, как на голове, или всё-таки темнее? Этот вопрос интересовал особенно сильно. Однажды, не выдержав, он даже спросил об этом у Нины, полагая, что уж ей-то наверняка это было известно, но сестра только посмеялась, подогревая молчанием его интерес. Ему хватило бы одного раза, просто мельком взглянуть и запечатлеть в памяти навсегда, чтобы потом, в долгие ночи, доставать этот образ
Подглядывала в душе