уступчивая талия, высокая грудь, которую годы и трое детей потрепали, но не сломали, - всё это по-прежнему ловило на себе голодные мужские взгляды.
Не оглядываясь, она уверенно ступила в воду. Холодные струи обожгли щиколотки, потом икры, бёдра. Оксана вошла по пояс и оттолкнулась от илистого дна. Под водой открывался свой мир: коричневатый песок, стебли водорослей, мелькание мелкой рыбёшки. На середине она перевернулась на спину, полежала, глядя в бездонное синее небо. Её взгляд скользнул мимо зарослей ивняка на их берегу, где среди густой листвы неподвижно притаилась тёмная тень. Оксана сделала ещё несколько мощных гребков, коснулась пальцами корней прибрежной осоки и так же неторопливо поплыла обратно.
На берегу она собрала в пригоршню свои тяжёлые, мокрые, переливающиеся медными бликами волосы, как следует их выжала, провела ладонями по груди, сгоняя крупные капли, и принялась вытираться. Медленно, обстоятельно, поскольку знала, что каждое её движение отслеживается из чащи. Давно к этому привыкла и не злилась. Возраст у него такой, гормоны играют, а в станице девушек раз-два и обчёлся. Пусть смотрит. Уж лучше на неё, чем на кривые картинки в интернете. Пусть изучает, пусть готовится. Это тоже часть той простой и непреложной сельской жизни, которую стоит принять как данность.
Кусты были его крепостью. Густая, колючая завеса из ивняка и дикой малины, куда не ступала нога взрослого. Максим приходил сюда ещё затемно, пока в доме все спали, а над рекой висел холодный, молочный туман. У него даже был свой "пост" - плоский камень, застеленный старой курткой, чтобы не сыро было. Отсюда, сквозь редкую просеку в листве, открывался идеальный вид на берег. Каждое утро, дожидаясь маму, он задавал себе одни и те же изводящие вопросы, пытаясь найти оправдания своим поступкам и заглушить зудящую совесть. Разве плохо его воспитали? Разве не объясняли, где проходит грань между дозволенным и запретным? Ответов Максим никогда не находил, но в глубине души понимал, что виной всему скука, кутавшая его, словно тяжёлое ватное одеяло.
Это правда, в станице было скучно до тошноты. В школе у него имелись приятели, но провести с ними время возможности не было - приходилось спешить домой, чтобы не опоздать на автобус. После уроков он помогал маме в лавке или вкалывал с отцом в поле, дожидаясь очередного пустого вечера. Компьютерные игры давно приелись, книги интереса не вызывали, а для того, чтобы заниматься самообразованием, как делал перед поступлением в институт его старший брат Никита, у Максима не хватало ни терпения, ни сообразительности. Так что оставалось немногое: украдкой радовать себя по утрам, наблюдая за мамой, а по четвергам забираться на чердак, свешиваясь над окном Нины, и ждать, когда к ней в очередной раз придёт отец.
Началось всё с того, что Максим подслушал разговор родителей. Говорили они тихо, до него долетали только обрывки фраз, но несколько слов, сказанных матерью с особой, режущей ухо интонацией, всколыхнули в нём тревожное любопытство. Той же ночью, дождавшись, когда звуки в доме стихнут, он забрался по приставной лестнице на чердак и затаился. Ему и раньше случалось проделывать этот номер, надеясь хоть одним глазком увидеть, как сестра, готовясь ко сну, снимает платье. Правда, никогда не везло: она либо плотно задвигала шторы, либо переодевалась у большого комода, в той части комнаты, куда было не достать взгляду из проёма. Но в ту ночь всё было иначе: Нина была не одна. Отец сидел на кровати, а она стояла на коленях между его ног, двигая головой с таким пылом, что её тугая коса качалась, как колокольный язык. Боясь пропустить хоть
Обожающая подчиняться