фраза прозвучала почти как заговор. Она, наконец, подняла на меня глаза, и я утонул в этих тёмных, глубоких озёрах, в которых отражался абажур торшера и, как мне показалось, моё собственное отражение. Она быстро отвела взгляд, и на её щеках вспыхнул самый прелестный, нежный румянец. Мой «внутренний кот» заурчал от удовольствия. Такая реакция была лучше любой похвалы.
Тем временем Света уже осушила стопку «Бехеровки» одним махом, поморщилась и шлёпнула стопку об журнальный столик.
— Классно жжёт! — выдохнула она, и её серо-зелёные глаза, теперь блестящие от алкоголя, уставились на меня: - Ну, хозяин, крути свою раритетную музыку. Посмотрим, чего она стоит!
Её наглая прямота, которая сперва смутила, теперь зажгла во мне азарт. Она была вызовом. Диким, необъезженным жеребцом, которого нужно было приручить. Или оседлать. Я взял пластинку из дрожащих рук Иры. Наши пальцы едва коснулись, и она отдёрнула руку, как от огня. Я поставил пластинку на проигрыватель. Игла коснулась винила, раздался лёгкий шип, и первые, знаменитые аккорды заполнили комнату.
Эффект был мгновенным. Света перестала ёрзать, откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок, её лицо стало сосредоточенным, почти суровым. Ира застыла на месте, обхватив себя за локти, её взгляд был устремлён в никуда, я видел, как у неё шевелятся губы - она знала каждый звук, каждый переход. Аня подсела ко мне на широкий подлокотник кресла и положила руку мне на плечо - метка собственности.
— Вот видите! - сказала она тихо, горделиво: - Я же говорила!
Пока лилась музыка, я наблюдал. За тем, как под свитером Светы ритмично вздымается грудь. За тем, как Ира незаметно для себя покачивается в такт бёдрами. В комнате не было стены, отделявшей меня от них. Мы были в одном аквариуме звука и полумрака. Я налил ещё «Амаретто», на этот раз и себе. Сладкий, обжигающий глоток разлился по телу теплом, смывая последние остатки скованности.
Когда сторона пластинки закончилась, и в комнате наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием иглы, я не стал переворачивать её. Я встал и подошёл к проигрывателю. Света обернулась:
— Что, всё?
— Нет - сказал я: - Теперь джаз. Для другой атмосферы!
Я достал Майлза Дэвиса.
Ира ахнула: - У вас и это есть?
В её голосе был восторг, сравнимый, наверное, с религиозным экстазом.
— У меня есть много чего интересного! - сказал я, глядя прямо на неё, и вложил в эти слова обещание, далеко выходящее за рамки музыки. Она опять покраснела и опустила глаза, но уголки её губ дрогнули в смущённой улыбке.
Я поставил пластинку. Первые, томные ноты саксофона полились, как тёплое масло. Это была музыка для близости. Я выключил торшер, оставив только тусклый ночник в углу. Комната погрузилась в глубокие, бархатные сумерки. Силуэты девушек стали размытыми, таинственными.
— Темно как-то - пробурчала Света, но в её голосе не было протеста. Было любопытство.
— Так лучше слышно - парировал я и сел на ковёр, прислонившись спиной к дивану, прямо между Светой и пустым местом, куда через мгновение, как я почувствовал, сядет Ира. Аня слезла с подлокотника и устроилась рядом со Светой на диване.
И тут произошло то, на что я и рассчитывал. В темноте, под эту гипнотическую музыку, границы начали таять. Света потянулась за апельсиновой долькой, и её рука на миг легла мне на плечо для равновесия. Она не убрала её сразу. Я почувствовал тепло и силу её ладони через тонкую ткань водолазки. Через пару минут Ира, словно не выдержав напряжения, тихо сползла с дивана и села на ковёр, в полуметре от меня. Она поджала под себя ноги, и её маленькое
Наука о любви