слова стали сигналом к общему движению. Мы потянулись, как пробудившиеся от долгого сна, начали подниматься, оборачиваться в полотенца. Парная часть вечера, эта странная, жаркая, откровенная исповедь, подошла к концу. Впереди была ночь в доме, остывающая печь, доедаемый пирог и тихие, усталые разговоры в темноте. Но что бы ни случилось потом, мы уже пересекли какую-то невидимую черту. И обратного пути не было.
Мы вышли из парилки в прохладный предбанник, оставляя за спиной густой, насыщенный запах берёзы, пота и исполненных желаний...
Глава 7. Танцы и посвящение
Вернувшись из жаркой парилки, мы не стали сразу натягивать на себя одежду. Воздух в доме казался прохладным лишь первые секунды, потом тело, нагревшееся изнутри, само излучало тепло. Мы так и остались в полотенцах, развалившись на диване и креслах, словно римские патриции после банных утех.
Слава налил всем вишнёвку с новообретённой уверенностью. Взгляд его, скользнувший по Свете, приобрёл глубину и тепло, лишённое прежней паники.
Аня, лениво потягивая наливку, встала и подошла к магнитофону. Щёлкнула кнопкой. И из динамиков хлынули не мрачные гитары, а позолоченные синтезаторы и кристальные голоса ABBA. «Gimme! Gimme! Gimme! - дерзкий, требовательный гимн ночного одиночества, который здесь, среди нас, приобрёл совсем иное, коллективное звучание.
Аня закатила глаза, улыбнулась во весь рот и, схватив свою кружку как микрофон, запела. Её голос фальшивил, но в этом была своя, пьяная прелесть. Она начала двигаться. Не просто покачиваться - она танцевала. Плавные волны бёдер, лёгкие круговые движения плечами. Её полотенце, завязанное высоко под грудью, с каждым поворотом открывало больше гладкой, загорелой даже зимой кожи живота, тёмный треугольник внизу, мелькающий в разрезе при каждом шаге. Её пышная грудь идеальной округлой формы, упруго подрагивала в такт. Она ловила наш взгляд и играла с ним: то прикрывала глаза, томно запрокинув голову, то смотрела прямо, вызывающе, будто спрашивая: «Ну? Разве я не прекрасна?»
Света не заставила себя ждать. Её тело, привыкшее к дисциплине, отозвалось на ритм мгновенно. Её танец был другим - отрывистым, чётким, полным энергии. Она вышла в центр, рядом с Аней, и они стали зеркалами друг для друга. Когда Аня делала волну бёдрами, Света отвечала резким качком плеча. Полотенце на Свете сидело ниже, оборачивая её стройные, сильные бёдра. С каждым движением открывались длинные, мускулистые ноги, подтянутые ягодицы, плоский, с едва намеченными кубиками пресса, живот. Её грудь была немного меньше, чем у Ани, но при прыжках или быстрых поворотах она пружинила соблазнительно и свободно. Света танцевала с закрытыми глазами, улыбаясь про себя, полностью отдавшись музыке и ощущению свободы - свободы от формы, от правил, от стыда. Капли пота скатывались по её позвоночнику в углубление на пояснице, и я невольно следил за их путь.
Слава сидел, заворожённый. Его взгляд прилип к ним, путешествуя от гибкой талии Ани к мощным бёдрам Светы, от тёмных сосков одной к светлым, набухшим от возбуждения соскам другой. Он смотрел, как мышцы играют под кожей, как свет лампы ложится на влажные изгибы их тел. Он дышал ртом, забыв обо всём на свете.
И тут Аня, поймав его потерянный взгляд, решила поставить жирную точку в этом представлении. Её пальцы нашли узел полотенца. Она не отводила глаз от Славы, пока медленно, бесконечно медленно, не развязала его.
— Ну что, новичок, - прошептала она так, что было слышно через музыку: - учись. Красота требует восхищения.
Полотенце упало к её ногам. Она стояла, выставив руку на бедро, другая рука закинута за голову, полностью обнажённая, сияющая от пота и сознания своей власти. Она повернулась, позволив нам увидеть плавный изгиб спины, ямочки над ягодицами, всю
Радикалка